Троесолнца - Наталья Шунина
– Около пятидесяти человек. И кстати, судьба этого мальчишки не безразлична Павлу Артемьевичу Кострякову! Как вы можете догадаться, прокурор и Костряков имеют хорошие отношения, – положил на стол трубкой свёрнутый эскиз и развернулся уходить.
– Следствием установлен факт спора в баре и произошедшая через десять часов после того драка с разнорабочим Снхчяном, приведшая к гибели Замира. Снхчян заявлял, что отец Замира – вор, беглец и предатель. Это послужило поводом для драки с летальным исходом. А пятьдесят человек – ведь вы это про шуточное соревнование в спортбаре, да? – переспросил Борис Александрович, чуть наклонив набок голову и с удовольствием разворачивая и разглядывая рисунок, который принёс Бажен. – М-да, поразительная живость… Вы знаете, если б у меня к делу не было пришито чистосердечное признание Снхчяна, я бы наверняка подумал, что тут не обошлось без некоторого этнического, так скажем, фактора. Но, – он протянул эскиз обратно, – тут бытовая, самая что ни на есть, ситуация. Да вы присядьте, присядьте, – показал он на стул, стоявший около стопки бумаг, и сам сел в кресло. – Говорите, Костряков… угу, – потёр он длинный подбородок, – да вот же, как говорится, дружба дружбой, а истина одна. Это пусть они сами с прокурором, – прокашлялся он в маленький сухой кулак и закурил ещё одну сигарету.
– А как следствие определяет то, почему его забрали и увезли на джипе, а? – наклонился к нему Нежин, вдруг поразившись, до чего проникся уверенностью этого тщедушного существа, до чего ослеп и ему во всём поверил.
– Определяет диалог как нелицеприятный, однако же, судя по тому, что его затем видел Снхчян и некоторые другие разнорабочие в полном здравии, хотя и в изрядном подпитии, стало быть, определяет его как неубийственный, – расплывшись в ехидной улыбке, ответил следователь, – да вы мне расскажите о себе, ну и о Павле Артемьевиче, конечно. Знаете, что-то давно его не видно на общественном поприще, а ведь какой был деятель, – говорил он, смотря в сторону, в окно, а потом повернулся и затрясся мелким и коротким смехом, – не родственником ли он ему приходится? Замир-то?
Нежин вскочил как ужаленный от этого наглого двусмысленного смеха:
– Вам это так не пройдёт! Снхчян, кто бы он ни был, не виноват! Вы выбили его признание! И я в курсе, с чьей подачи вы это делаете! Вы зарвав… – Художник запнулся, а Александр Борисович открыл широко глаза и кивнул, как бы в нетерпении услышать искромётное продолжение фразы и разогнать тем самым одолевшую его скуку.
– И что я тут! – с презрением махнул рукой Нежин и вышел из серого накуренного кабинетика.
Всё в нём клокотало. От неприкрытой наглости, от вседозволенности шайки, но более всего, более всего от осознания того, что, подчиняйся он правилу или нет, ходи по пятам за следователем или нет, не добиться ему никогда правосудия. А если и добиться, то надо судить себя. Надо судить себя… И даже не за убийство! А за ересь, проевшую его насквозь и задушившую в нём истинную доброту… От неё как будто не было уже спасения, так как прикрывалась она самой добротой и изжить её можно только со всем светлым… Только так.
А сердце его снова нехорошо забилось. И он будто видел себя идущим по грязному, без асфальта, переулку, в который бессмысленно таращатся облупленные и убогие фасады многоэтажек, затем видел себя покупающим батон и колбасу, следом видел себя повалившимся в горячую ванну и погружающимся в неё с головой с раздутыми щеками и плавающими, как водоросли, волосами… И смотрел он на себя с кафеля, с потолка, с раковины – отовсюду. Но задержка дыхания и ныряния в ванне не помогали: ему казалось, что он перестал быть собой и отныне наблюдает за собой со стороны. Сердцебиение временами усиливалось, точно он бежал кросс, и всё время дико кружилась голова, и было страшно. Он ел, пил, снова спустился в «Дымовину», попытался даже сесть за китовраса, но аж задрожал телом, как будто у него начинался приступ, потом сходил за сосиской, продающейся напротив старьёвщика, снова лёг в горячую ванну, снова погрузился с головой – и всё время смотрел на это со стороны, точно одна часть в нём отделилась, отслоилась от другой. Точно одно подглядывает, подсматривает за другим. И до чего страшно сходить с ума, пытаться остановить весь бред и устаканить, застолбить крошечки рассудка, спасённого, отвоёванного в такой тяжелой неравной борьбе, где против одного твоего разума несметные летучие полчища невидимых хитрых психоделических тварей…
Даже накатывающиеся сумерки, в которых его квартира становилась совсем обезличенной камерой с голыми стенами, причиняли ему душевную муку: «Мне нужны люди! – подумал он. – Мне нужны, нужны люди! Мне нужна обычная, простая жизнь… Это прядильня меня свела с ума… Это то, что позарился я, мелкий, на высшее… Это всё идеи… Мне бы просто людей и обычную жизнь».
– Свободен сегодня? – позвонил он своему товарищу по мастерской Ерошевича. – Да ничего. Ладно.
– Свободен сегодня, Вован? – позвонил он Суручану. – Всё норм. Ладно, в следующий тогда.
– Свободен сегодня? – позвонил он третьему, но, не дожидаясь ответа, с раздражением бросил трубку: «Не нужен мне никто!»
И только он так сказал и глянул кругом (квартира снова показалась ему голой одиночной камерой игрушечных ненастоящих стен, которые вот-вот растворятся и он погрузится в вакуум), как у него бешено заколотилось сердце, начался приступ удушья и подступила паника: тело стало трясти, шёл тремор, он вмиг взмок весь от пота, и всё закружилось, теряя очертания, и зловонно, жидко потекло по его ногам дерьмо, а он свалился на пол, закрывая голову обеими руками и пытаясь только остановить это сумасшествие. Только спасти крохи рассудка и осознания. Но паника только усиливалась, набирала обороты, и пот катился градом, а он трясся, не замечая даже, что изгажен, – лишь бы спасти рассудок, – и сжимал сильнее голову. Но страх нечеловеческий, дьявольский безумствовал в голове, атакуя его со всех сторон и не давая сил продохнуть. Он задыхался, пытался сделать вдох и каменел от ужаса удушья, и снова пытался сделать вдох. Потом началась тошнота, он куда-то пополз, сам не зная куда, и свалился. Через некоторое время сердце стало немного спокойнее, стараясь не оглядываться, он вылез из дерьма, скинул вонючую одежду и пополз на карачках до ванной. Тело было выжатым как лимон. Еле-еле он помылся, доплёлся на полусогнутых до кровати и лёг. Вскоре пришёл сон.
На
