Кто у нас такой хороший? - Ирина Владимировна Лукьянова
И тогда я себе папу сочинила. По рецепту той волшебной дяди-Юриной утки. Наделяя его, как приправами, цитатами. Все цитаты я заносила в блокнот, выписывая их из полюбившихся фильмов и с пластинок. И обязательно потом ещё перед зеркалом учила.
И папа, конечно же, стал моментально актёр Бельмондо во всех фильмах. В «Профессионале», «Великолепном», «Неисправимом», в «Чудовище» особенно!
Через пару часов, по расписанию телепрограммы, он у меня уже был актёр Андрей Миронов: «Соломенная шляпка», «Обыкновенное чудо», «Двенадцать стульев», «Достояние республики» и «Бриллиантовая рука» плюс запись концерта и встречи с артистом из Останкина.
А на следующий день у меня папа уже гусар Денис Давыдов. В историческом приключенческом фильме «Эскадрон гусар летучих». Там был знаменитый финал, когда Давыдов на лошади мчится, мчится, мчится. Он отпускает на мгновение поводья, хлопает над головой своей в ладоши. Зимою там тоже все скачут, скачут, мчатся (ну а чего б не скакать, в кино две серии!). И на привале ещё Давыдов поёт: «Не пробуждай…» Ну а я вот сижу и пробуждаю.
«Гусарскую балладу» я полюбила за то, что там тоже, пусть на мгновенье, появлялся мой бог и кумир Денис Давыдов и говорил, обращаясь к какой-то певичке и кокетке: «Что вижу я, о, чудо из чудес! Шехерезада средь моих повес!»
И Шехерезадами для меня, разумеется, были все вокруг: моя соседка по парте Светка Анисимова, моя соседка в левом соседнем ряду Светка Иванова и даже предатель Вовка Груздев. А мы с папой, уж мы с моим неведомым папой – всегда среди повес. То есть среди хулиганов!
Я выбрала сама для себя в этой жизни путь повесы и обозначила в восемь лет приоритеты – в своём стихотворении о гусарах: «Что нужно гусару? Совсем ничего! Гусару гитару да в зубы сигару. А в руки карты и деньги в карман…»
«Юля отдаёт честь военным на улице и особенно часто морякам», – в то время в своих дневниках писала мама.
В девять лет я выучила пушкинскую поэму «Граф Нулин». Всю поэму! Потому что её читал на пластинке Сергей Юрский. И мне нравилось за ним, перенимая его такую кошачью манеру, повторять:
К несчастью, героиня наша…
Ах, я забыл ей имя дать.
Муж просто звал её Наташа…
Но мы…
И голос Юрского был такой лукавый!
Но мы будем называть Наталья Павловна…
Ну и, конечно, спектакль «Юнона и Авось»! Этот рокочущий голос с хрипотцой: «Ежели материальные затруднения окажутся единственной преградой на пути к американскому континенту, готов буду на собственные средства приобресть две шхуны на санкт-петербургской верфи и, придав им соответственно наименования “Юнона” и “Авось”, преисполнен решимости буду в начале лета 1806 года пуститься в плавание к берегам Нового света!»
Или когда жениху этой прелестной Кончиты граф Резанов (а играл его прекрасный Николай Караченцов) бросал: «Дуэль?! Щенок! Оставьте нас! Я объясню ему без переводчика!» Всю жизнь отдала б в десять лет, чтоб вот так тогда сказать (перед зеркалом).
И зависали над залом настоящие морские форштевень и бушприт. И вся сцена качалась на волнах. И я смотрела постоянно в бинокль и увеличивала перед собой каждый раз лицо Резанова. Особенно в тот напряжённый момент, когда он, уже давно простудившийся, больной, отвечает на просьбы матросов остепениться, образумиться: «Мичман, отплытие на носу, а состояние шхуны отвратное! Всё бабьи сплетни в голове! Все свободны!»
Начинался неумолимый отсчёт. Резанов на моих глазах умирал – тогда, когда был виден маяк Новоархангельска! Меня колотило от криков матросов: «Живее, черти, коня графу Резанову! – Куда ему коня! Разве что в ящик! – Нет, нет, нет, он успеет! Он – везучий!» И так мне было важно услышать, что – везучий.
* * *
А через много лет меня взяли юнгой на ладью, на настоящую поморскую ладью. (Поморы – коренные жители Русского Севера, это где Архангельск и Мурманск.) С парусами, с настоящими мачтами, с бушпритом. И с поскрипыванием рей, как у Роберта Льюиса Стивенсона. И с пеньковой верёвкой. И с зюйдвесткой. Это такая морская непромокаемая шляпа.
И мне дали настоящий бушлат, пускай и на короткое время, поносить. На нём проштамповано было где-то на уровне сердца: «остров Мощный».
Ладья пришвартовалась в Москве по пути в Петрозаводск. Валера, мой будущий начальник по вахтам, драил палубу. Со швабры свисали переплетённые «дреды» из каната. Чтобы воды зачерпнуть, ведро надо было закинуть тут же за борт.
Нам предстояло пройти, как Валера сказал мне, «через Рыбинку» (это Рыбинское водохранилище), потом зайти в город Череповец («в Черепок») и оттуда попасть уже «в Онегу» (знаменитое Онежское озеро).
Помимо юнги («зуйки», как мне Валера сказал, зуйки – это такие небольшие морские птицы, и так поморы называли подростков, помогавших рыбакам), я ещё должна быть подкокорем.
– Под кем, под кем? – я, растерявшись, с блокнотом в руках переспросила (в блокнот я заносила обязанности).
– «Под кем?! Под кем?!» – Валера меня передразнил. И объяснил вразумительно: – Подкокорем!
«Подкокорь – это кока помощник!» – я в блокноте записала.
На вахту ночную – «собачью» – Валера меня брал. Во время прохождения шлюзов шла перекличка, я кричала диспетчеру название нашего корабля в чёрную потрескивавшую трубку. Шершавые стены с какой-то зелёной слизью над нами во время прохождения шлюзов возвышались. «Кранцы за борт!» – мне по-морскому командовал Валера. Вывешивать кранцы – надувные резиновые шары, похожие немного на тыквы, – была моя главная обязанность. И я их то поднимала на борт, то опускала, чтобы борт не ударился о стенку. А один раз нас ударило немного о стенку, и один из кранцев сдулся. И воздух из него с таким шипением выдулся: ш-ш-ш…
Горели бортовые огни, зелёный, красный. Вместо «понимаешь» Валера говорил мне по-свойски просто – «по». «Ты по, наконец, как крепить концы на “уточках”?»
А как входили мы в гавань Петрозаводска, проспала. Помню только, что смотрю на пенопласт на воде (и откуда там взялся пенопласт?), а он большими ломтями у серого и хмурого берега качается.
* * *
До сих пор
