Кто у нас такой хороший? - Ирина Владимировна Лукьянова
А в диафильме про «пляшущих человечков» я помню тонкие и иногда прямо какие-то паучьи пальцы Шерлока Холмса.
Мы смотрим по интернету документальные кино про пустыни, океаны. Комедию про африканцев-бушменов смотрели, очень старенькую, где бутылка из-под кока-колы в пустыне. И про пресловутую голову в песке. Ну, вы помните голову в песке и знаменитый трагический финал: «Верещагин, не заводи баркас! Верещагин, уйди, сойди с баркаса!»
Рита увидит, что я компьютер или телевизор включаю, угнездится. Зашевелятся от предвкушения её чувствительные и восприимчивые ноздри. Они улавливают, поглощают, вдыхают каждый кадр. И всё волнует её! И видео косяков океанических рыб, и съёмки океана в 3D, и документальные фильмы про саванну. Увидит лопатки крадущихся по саванне в кустах львиц и обернётся ко мне: «Нет, ну ты видишь?! Ну ты видишь?!»
А Сура – он на диване блаженно и лениво развалится, зевает. Он прокемарит половину кино, ведь для него всё это кино «для девчонок».
Но иногда и у Риты глаза закрываются, слипаются. Голова наклоняется набок. Сура принимает склонённую голову Риты на плечо.
* * *
Недавно я вынесла на улицу к мусорным бакам свой старый письменный стол, за который я села впервые, когда поступила в школу. Пока разбирала его, нашла стенгазету «Впереди – океан!». Я её выпускала сама.
А почему впереди океан? Да потому, что я в 11 лет вдруг написала письмо в Высшее военно-морское и почему-то именно Тихоокеанское училище с просьбой зачислить меня к ним. Хотя в географическом плане от меня был абсолютно далёк этот неведомый Тихий океан. Но я стремилась.
В журнале «Костёр» была рубрика «Морская газета», я её читала. Учила азбуку сигнальных флажков. В кружок радистов (морских!) меня отвела после долгих моих просьб и стенаний моя мама. Вовка Груздев, мой школьный и дворовый приятель, из-за меня записался на макраме. Он-то думал, я тоже запишусь! Ну а я в тот момент, ну а я – среди радистов!
Маму я слушалась в детстве по свистку. По обычному лыжному свистку (морской я в то время не нашла). Мама мне свистала «наверх!». Ну или как минимум на подъём и на обед. И это была для меня обязательная к неукоснительному выполнению команда.
Ну и песни, конечно, я знала все морские. Как мне казалось тогда, их нужно было петь хрипловатым низким голосом. И я тренировала эту нужную долю хрипотцы, раскуривая (на балконе обычно) листочки из тетрадок. Вовке Груздеву дала прикурить, а он меня маме сразу выдал! Неудивительно, что на выпускной фотографии нашего пятого класса у Вовки Груздева перечёркнута моей гневной рукою голова.
И почему-то я одновременно решила, что я – Лермонтов. И была уверена, что умру, уж таков мой провидческий удел. Но пока во мне теплилась жизнь, нужно было срочно понять тайный смысл своего появления на свет и своё предназначение. Неудача Печорина – «пробегаю в памяти всё прошедшее и спрашиваю невольно себя: для какой цели я родился?» – не давала мне покоя. Страница из сочинений поэта – моя верхняя книжная полка, та, что справа, всё нужное у меня там подчёркнуто карандашиком, и уголок на страничке тоже загнут – нависала булатным узорным кинжалом надо мной. «И, может быть, я завтра умру! – я приговаривала и убеждала себя. – И не останется на земле ни одного существа, которое бы поняло меня совершенно…» А одноклассники и товарищи? А друзья? Да что вы, что вы! «Все мы живём и находимся в бездействии!» – уже не Печорин, а я так написала в сочинении. «Душа в моей жизни отсутствует!» – я с демоническим вдохновением признавалась. «И почему моя девочка – Лермонтов?» – удивлялась доверчивая мама.
Мама вела одновременно со мною дневники, в которых отмечала всё-всё: от «верхний зуб справа у Юли в девять месяцев» до «принесла из яслей сейчас выражения». И ещё мои послания ей из пионерского лагеря «Прометей».
Я ей нежно писала: «Мама, выключай, когда уходишь, все электрические приборы! Когда ешь рыбу, смотри осторожно всегда – косточки! И не пей разгорячённая воду!»
Наш пионерский отряд назывался как-то космически-звёздно – «Альтаир».
В родительский день мне мама привозила клубнику, пересыпанную, чтобы не испортилась, сахаром. В литровой банке эта клубника давала густой сок.
Вспоминаю, как я на сцене стою с перебинтованной и окровавленной красочно рукой (это мы изображали партизанский отряд). И у меня гуашь проступает сквозь бинты. О, мы ведь красок на раны не жалели!
Помню проводы в пионерский этот лагерь, когда сидишь у самого лучшего места – у окна. И взрослые машут руками тебе и показывают знаками в воздухе «пиши!», и чемоданы с наклеенными на них номерами отрядов в багажник погрузили.
И именно в последний момент, когда мотор заведён, разгорячён, и все двери закрылись уже, и автобус вот-вот тронется, так хотелось вдруг прорваться сквозь разделяющие нас окна салона и вернуться назад к маме.
* * *
Кроме меня, у мамы есть только её старшая сестра тётя Люся с дядей Юрой. Но они дипломаты, китаисты, долго жили в Китае. И я помню только фрагменты наших встреч.
Как нам дядя Юра готовит своё коронное блюдо – знаменитую утку по-пекински. Утка пахла неведомыми специями! Тогда абсолютно экзотичными. Это сегодня в Москве изобилие китайских приправ, ресторанов, а тогда… Занавески, а они были все из бамбука, шелестели. Иероглифы нарисованы были на чёрном, красном фоне. Свисали свитки. Из рисовой бумаги. И на свитках – то крадущийся тигр, то притаившийся дракон… И эта мудрость – с ароматами готовящейся утки на кухне! – опьяняла.
Утка была сочная и с хрустящей красной коркой. И под вилкой она аппетитно разваливалась, пахла. И мы ели её под огромной жёлтой картой. Это была карта Китая. А жёлтая – из-за песков пустыни Гоби. С синими развилками рек, знаменитых Янцзы и Хуанхэ. И я водила рукой по Хуанхэ. Как я понимаю теперь, эта тяга к пустынному песку появилась и проснулась во мне до сурикатов.
* * *
А вот папу своего я не помню. Он умер, когда мне было три года. Я не помню даже, какие свитеры он носил. Чёрные? С потёртыми джинсами? Не помню. У меня нет ни одной фотографии с ним вместе.
И у мамы, к
