Тень против света. - Сира Грин
Только тело будто не хотело верить. Будто чужим во всей этой истории была именно оболочка — эта кожа, эти кости, эти мышцы, которые всё ещё ныли после «чуда» выживания. Словно они помнили другую меня — ту, что не умела заглядывать в чужие души, ту, что была обычной, уязвимой, без этой странной, болезненной силы.
Мысль пронзила меня новой вспышкой боли — острой, как раскалённая игла, вонзившаяся в висок. Я вскрикнула — коротко, глухо, почти беззвучно.
Что за дерьмо происходит?!
Я схватилась за голову обеими руками, пытаясь удержать мысли хоть как-то, пытаясь дышать ровно — вдох через нос, выдох через рот, медленно. Но каждый вдох приносил только новую волну — тошноту, головокружение, ощущение, что череп вот-вот треснет пополам. Если каждое воспоминание, каждый чужой взгляд, каждое намерение будет приходить вот так — с болью, от которой мутнеет мир, темнеет в глазах и хочется выть, — то лучше вообще ничего не вспоминать. Лучше позволить себе забыть всё и прожить какую-нибудь новую, пустую, безопасную жизнь. Без видений. Без боли. Без чужих теней в голове.
Я не заметила, когда снова провалилась в сон. Он пришёл тихо, без предупреждения — просто накрыл, как тяжёлое одеяло, и утянул вниз. И в этот раз я увидела Идо. Но совершенно другим. На нём была странная одежда, будто из иной эпохи, из книги или из другого мира. Лицо строгое, холодное, без тени той светлой, обезоруживающей улыбки, которую я видела в столовой. Только надменность в уголках губ и в прищуре серых глаз. И жалость.
Эта жалость была хуже удара. Она смотрела прямо в меня — глубокая, почти презрительная, как будто он видел во мне не человека, а сломанную игрушку, которую уже не жалко выбросить.
Мне стало жутко.
И больно — не в голове, а где-то глубже, в груди, там, где раньше теплилось крошечное чувство безопасности при мысли о нём.
Потом всё растворилось в пустоте — образы растаяли, как дым на ветру, и уже обычный сон смягчил остатки тревоги. Он пришёл тёплым, бездонным, без сновидений — просто темнота, которая укрыла меня, как старый друг.
Глава 4
Следующие два дня пролетели почти незаметно — как дым, который рассеивается, не оставляя следа. Я спала долгими, тяжёлыми отрезками, ела механически, без аппетита, но заставляя себя проглатывать каждую ложку, и снова спала. Между сном и сном я бесцельно бродила по территории больницы — по коротким дорожкам парка, по коридорам с запахом антисептика и кофе из автомата, слушая шорохи чужих шагов, обрывки разговоров, далёкий звон колёсиков тележек. Иногда позволяла себе слабость — заглядывала в чьи-то воспоминания, хотя уже знала, чем это закончится: острая, раскалённая боль, будто кто-то сжимает виски ледяными пальцами изнутри. Но порой казалось, что я начинаю к этой боли привыкать… или она действительно становится слабее, притупляется, как старая рана, которая ноет, но уже не режет до кости.
И всё же оно того стоило.
Я видела чужую жизнь так близко, будто проживала её вместе с ними — их тепло, их маленькие радости, их тихое человеческое счастье. Мужчина у регистратуры — его уютный дом с деревянным полом, двое детей, бегающих по гостиной, беременная жена, лежащая сейчас в отделении; как он каждой клеткой души ждал встречи с ней, как считал минуты до конца смены. Бабушка в коридоре — её память уносила меня к морю: она была молодой, звонкой, с развевающимися волосами, окружённая друзьями и солнечным светом, смех её звенел, как колокольчики. Столько теплоты, простого, непритязательного света, который не принадлежал мне… но хотя бы можно было погреться рядом, постоять у чужого костра, пока мой собственный давно погас.
Раз своих воспоминаний у меня не было. Так что я цеплялась за чужие — нежные, домашние, живые. Такими мои… наверное, никогда и не были.
За эти дни меня так никто и не навестил. Телефон лежал мёртвым грузом в сумке — я даже не пыталась искать зарядку. Пугала мысль о пустом экране, о тишине, которая могла оказаться громче любого крика. Казалось, будто эта тишина ранит сильнее, чем любая правда. Поэтому я оттягивала этот момент сколько могла — день за днём, час за часом.
Идо тоже не появился.
И, честно говоря, я ждала. Ждала его так, как не ждала никого и никогда. Хотела снова увидеть его лицо — ту тёплую, почти солнечную улыбку, которая на миг разгоняла холод внутри. Не знаю, что именно меня так тянуло к нему: его внешность, его свет, его спокойная сила — или моя обрывочная память, которая цеплялась за крошечную надежду: увижу его — и всё вернётся. Хотя бы кусочек. Хотя бы ощущение «это было моё».
Но он так и не пришёл.
Хотя я сама ничего не сделала. Не спросила у врачей, не узнала номер его палаты, даже не поинтересовалась его состоянием. Просто… позволила себе ждать. И теперь сидела в полном неведении — всё ли с ним хорошо? Выписали ли его? Или он вспомнил что-то важное… и понял, что связываться со мной — ошибка? Что я — ошибка?
В голове роились десятки «может быть». И ни на одно не было ответа.
Но и винить его я не могла — я ведь сама не сделала ни единого шага навстречу. Просто сидела и ждала, как ждут чуда, которое уже не верится. Да и было чувство — тихое, но настойчивое, — будто если я снова увижу его, память всё равно не вернётся. Словно наша первая встреча была случайной вспышкой, подарком судьбы, который уже исчерпал себя. Город слишком велик, люди слишком быстро рассеиваются, а случайности не любят повторяться — по крайней мере до тех пор, пока память не вернётся. А она молчала.
Что ж, значит, так и будет.
К тому же, сейчас у меня хватало других забот. Пора было перестать гонять эти бесконечные мысли по кругу, собрать вещи и наконец отправиться домой. Сегодня меня выписывали.
Тело больше не ныло — ни единой тянущей боли в мышцах, ни саднящих следов от падения. Синяки исчезли, царапины
