Пташка Барса - Ая Кучер
Возбуждение накрывает вуалью, лёгкой, шелковой, ласкающей кожу. Она прокатывается по телу. Внутри рождается тягучее, сладкое ожидание.
Губы Самира двигаются с жадностью, натиском, хриплой злостью, будто мстит за то, что мало.
Его губы не просят, а берут. Тянут, разрывают, сминают. А я – просто растворяюсь.
Внутри будто что-то ломается. Сопротивление. Остатки гордости. Привычный страх.
Всё трещит, осыпается, и на его месте – голое, дрожащее желание.
Хочу, чтобы этот поцелуй не кончался. Хочу, чтобы Самир держал меня так всегда. Целовал так – будто я воздух, который ему нужен.
Мои пальцы сами скользят к его груди. Осторожно. Несмело. Я чувствую, как там под тканью бьётся сердце.
– Ох! – срывается с губ, едва я не роняю бокал.
Но Самир действует быстро. Его ладонь мгновенно ловит мою. Сжимает. Удерживает. Пальцы обхватывают мои, как кандалы.
Тепло. Сильно. Его кожа горячая, как сам он. И это тепло впивается в меня, струится по венам, растекается по животу. Горит в груди.
– Хватит с тебя, пташка, – ухмыляется мужчина, отбирая бокал и ставя его в сторону.
Я лишь киваю. Не в силах сказать ни слова. Я не пьяна. Всего пара глотков. Но голова кружится. Щёки горят.
Губы опухли от поцелуев. А внутри – всё дрожит, пульсирует, натянуто до предела.
Я не пьяна вином. Я одурманена этим мужчиной. И это страшнее любого алкоголя.
Его губы возвращаются к моим – жадно, резко, как будто он не нацеловался, как будто ему всё ещё мало.
Самир целует глубже, агрессивнее, впивается в губы, будто врезается в душу. Его язык прорывается внутрь и диктует свой темп, а я подчиняюсь.
Во мне рождается странное ощущение – будто в груди распускается пожар, и он лизнул каждую клеточку изнутри.
Наши рты будто сливаются в одно целое, губы наливаются жаром, дыхание сбивается.
Жар поднимается волнами. Где-то внизу всё вздрагивает. И снова. Я чувствую, как дрожь скапливается в животе, как она спускается ниже.
Я ахаю в его губы, когда Барс вдруг поднимается. Мои руки обвивают его шею, рефлекторно, чтобы не упасть, но мужчина и так держит.
Мужчина куда-то несёт меня. Быстро, но не теряя ритма поцелуя. Я едва успеваю дышать, но мне плевать. Он вкуснее воздуха.
Моё тело пульсирует. Всё внутри натянуто, дрожит, томится. Я не могу думать.
Я не замечаю, как Самир опускает меня на постель. Гладкое покрывало чуть холодит разгорячённую спину, и этот контраст пробегает мурашками по позвоночнику, будто предупреждение.
Кровать пружинит под его весом. Мужчина нависает надо мной, смотрит. Его глаза горят – буквально.
Я никогда не видела такой голодной, злой, алчной тяги в чужом взгляде. И этот голод – обо мне. Из-за меня.
Желание щекочет нервы, пробегает током по бёдрам, просачивается в пальцы.
– Всё, пташка, – чеканит Самир, наклоняясь. – Хер куда теперь улетишь. Попалась.
Глава 49.1
Самир целует меня. Снова. Этот поцелуй яростнее. Глубже. Он забирает меня, клянётся, рвёт, метит.
Двигается жадно, дерзко, как будто в мире ничего нет важнее – чем вдавить в меня себя через губы.
И я отвечаю. Целую в ответ. Захлёбываясь. Жадно. Руки сами находят его шею, цепляются, притягивают ближе.
Между ног – мокро, пульсирующе, стыдно-нестерпимо. Я вся горю, и нет стыда, который мог бы потушить этот пожар.
Мой язык встречается с его, робко сначала, потом – отчаянно. В этом поцелуе – вся моя капитуляция. И вся моя победа.
Потому что я тоже хочу. Боже, как я хочу.
Этот поцелуй – ураган. Он смывает последние обломки мыслей. Всё смешалось – его тяжёлое дыхание, стук наших сердец, звук, похожий на стон, и я не могу понять, чей он.
Мне страшно. Но не так, как было. Это – другой страх. Трепетный. Живой. Будто я стою на краю, перед прыжком в бездну.
Только эта бездна – не смерть, а близость к Самиру. Последний рубеж, после которого не будет пути назад.
Это волнение – не приятное щекотание, а что-то глубокое, сокрушительное, что переворачивает всё нутро.
Но убегать не хочется. Я уже упала. И в падении этом – страшная, небывалая свобода.
Самир резко задирает подол моего платья. Ладонь, грубая и горячая, скользит по моему бедру, оставляя за собой след из мурашек и огня.
Я вздрагиваю, пытаясь сомкнуть ноги – тщетно. Мужчина между ними. Его вес, его настойчивость – это стена.
Одним резким, яростным движением Барс срывает платье вверх, через голову. Тонкая ткань не выдерживает, где-то сбоку слышится короткий, издевательский треск шва.
Я чувствую, как прохладный воздух комнаты касается обнажённой кожи, и от этого стыда и холодка по телу пробегает новая, ещё более жгучая волна жара.
Платье летит через всю камеру, шлёпается о решётку на окне и падает на пол.
– Хуёвое платье, – скалится мужчина. – Нехуй в таком ходить. Жопой перед всеми крутить.
– Я для тебя его надела… – голос предательски дрожит. – Но если не нравится…
– На комплимент напрашиваешься, пташка? Охуенно в нём смотришься. Но ходить будешь так только при мне. Поняла?
Это не вопрос. Это приговор. Ультиматум. И в нём – дикая, извращённая нежность. Признание и тут же – железная клетка.
Это плавит. Плавит волю, остатки стыда, все дурацкие принципы из другой жизни. Заставляет принять его правила.
Мужчина давит на меня своим весом. Всей тяжестью мускулистого тела, закалённого здешней жизнью.
Эмоции бьют, как молотом по наковальне: страх, смешанный с невероятным, пьянящим облегчением.
Ладони Самира скользят по моему телу. Сдирая последние преграды, раздевая полностью.
Взгляд мужчины скользит по моим рёбрам, по изгибу талии, останавливается на бёдрах, и от этого взгляда кожа будто загорается изнутри.
Мне волнительно. Страшно. И невыносимо жарко. Жар разливается от щёк по всему телу. Я возбуждена так, что это почти больно.
– Я тоже хочу, – сама удивляюсь этой смелости, этому огню в жилах. – Хочу раздеть тебя…
– Не дохуя ли хочешь, пташка? – голос Барса хриплый, полный тёмного веселья.
– Нет. В самый раз.
Не успеваю понять, что происходит. Его руки сжимают мою талию – резко, почти больно. Мир переворачивается с ног на голову.
Воздух вырывается из груди коротким «ох!». И вот я уже не под мужчиной. Я – сверху. Сижу на нём верхом,
