Постдок-2: Игровое/неигровое - Зара Кемаловна Абдуллаева
В двух первых фильмах этот режиссер-минималист предпочел объективистский взгляд и реальные истории. Они обращены либо в недавнее прошлое румынской истории («Было или не было?»), которое становится предметом обсуждения в настоящем времени, либо в текущее («Полицейский, прилагательное») румынское время.
В дебютном фильме режиссер предлагал своим персонажам обсудить точное время события – румынской революции в провинциальном городке к востоку от Бухареста. Была ли она там или не было ее? Этот «гамлетовский» вопрос муссировался в абсурдистском телевизионном ток-шоу, занимающем половину фильма и калькирующем нейтральное изображение телекартинки.
Двенадцать часов восемь минут – «точное время начала революции», когда диссиденты вышли на площадь перед зданием горкома партии. Так вышли они или не вышли? Вот в чем вопрос.
Событие (начало революции) связывается ведущим ток-шоу с точным временем выхода «революционеров» на площадь. Если диссиденты вышли после бегства Чаушеску, значит, революции не было. Эта трагикомическая дилемма прокомментирована голосами звонящих в студию очевидцев, то есть «документальными свидетельствами» зрителей передачи «Проблемы дня», разоблачающих или подтверждающих признания приглашенных в студию людей.
В декабре 2005 года, перед Рождеством, телевидение должно отпраздновать шестнадцатилетие «славной румынской революции». Действие фильма длится от рассвета до сумерек одного дня. Панорама над спящим городком. Затухают на рассвете уличные фонари. Знакомство с трио ток-шоу: цветущим телеведущим, пьяницей-учителем, стариком-пенсионером.
Заботливая жена готовит завтрак работнику телевидения. Он просит найти мифологический словарь. Нужны цитаты, которыми он «украсит» передачу. Порумбою вставляет реплику про словарь мимоходом. Однако спустя время – во время ток-шоу – зрители убедятся: прилагательное «мифологический», вброшенное в начале картины, отзовется в воссоздании на глазах кинозрителей и в «прямом» телеэфире мифологической румынской истории. (Второй фильм этого режиссера «опирался» уже на толковый словарь, но тоже взывал к «конфликту интерпретаций».)
Ведущий ток-шоу не может найти учителя истории, которого пригласил на передачу, хотя с утра тот обычно не пьет, а трусит в школу, где в «тот день» ученики должны переписать экзаменационное сочинение. Экзамен по истории Оттоманской империи они завалили. Теперь учитель обещает дать тему, которую они знают. Ученики выбирают Французскую революцию. «Странно, – недоумевает учитель, – почему вы все думаете о Французской революции?»
Вопрос повисает в воздухе, режиссер на нем не зацикливается, но эти детали и реплики подгоняют центральное событие фильма в телестудии.
Захолустные квартиры, убогий бар, где задолжал учитель, старая школа, где за зарплатой в привычную очередь строятся учителя; новый магазинчик, где продавец-китаец торгует игрушками, новогодними подарками, петардами; наконец, телестудия – кульминация «прямого эфира» – очерчивают пограничное (одновременно до– и постреволюционное) пространство старой и новой Румынии.
В квартирке учителя жена ждет зарплату мужа, опасаясь, что он пропьет ее до вечера. В квартирку пенсионера приходит мамаша с ребенком с просьбой побыть Санта-Клаусом, поскольку роль Деда Мороза этот старик исполнял в этом городке издавна, на протяжении десятилетий. Порумбою фиксирует изменения в словарном запасе новых румын. И постепенно без всяких специальных приемов, эффектов обозначает странное положение вещей (или состояние умов) исторического промежутка, в котором «все изменилось» и вместе с тем «не изменилось ничего».
В прямом эфире без всякой цензуры можно сказать все, что угодно. И там же любая очевидная ложь, передергивание слов или смысла трактуется как достоверное свидетельское показание. Но – важная поправка – не приглашенных участников передачи, а народного голосования по телефону.
Перед ток-шоу его ведущий, он же владелец телекомпании, он же до революции инженер в текстильной промышленности, заходит в студию, где идет репетиция праздничного оркестра, и просит записать не «эту», латиноамериканскую, музыку, а румынскую – «ведь сейчас Рождество». Ирония Порумбою столь колющая, а реакции, реплики артистов столь естественны, что кажется: до гротесков дело не дойдет, ведь время этого фильма течет так обыденно, мирно и незаметно. Действуя как бесстрастный хроникер повседневности, Порумбою взрывает эту повседневность в отражении телевизионной реальности.
Бессобытийная повседневность в фильме «Полицейский, прилагательное» тоже становилась прелюдией к долгому, в духе фантастического реализма, эпизоду в полицейском участке. Протагонист второго фильма Порумбою фланировал по улицам, ждал напарника, поджидал подозреваемых в распространении гашиша, курил, смотрел в окно. Ничего вроде бы не делал. А саспенс таинственным образом проникал в воздух этой картины, в ее тягучий ритм, перебитый монологом толкователя слов и понятий и одновременно шефа полиции.
Ведущий ток-шоу в фильме «Было или не было?» заходил к своей любовнице и сотруднице на «второй завтрак» (первый ему готовила жена), и любовница «между делом» удивлялась: «Почему столько шума о революции? Она уже никого не волнует». Но тут «подбирался» ее начальник и владелец телекомпании: «А о чем говорить? Об инфляции? О цыганской музыке в румынских фильмах?» Кажется, что сейчас он скажет: «Перед Рождеством». Но Порумбою реплику не дописывает. Он свою горькую иронию дозирует и рассеивает по фильму как бы произвольно – «когда ее не ждешь».
Учитель, получив зарплату, отдает бесчисленные долги. Но надо вновь одолжить, чтобы домой хоть немного денег принести. Он идет в лавку китайца, которого имеет обыкновение оскорблять по пьяни в баре, и просит взаймы. Больше не у кого. Только у чужого. Наконец фильм добирается до ток-шоу, где на киноэкране – во фронтальной мизансцене – пойдет «прямой эфир», а точка зрения кинозрителей совпадет с телезрительской. Трое в кадре, не считая фотографии площади (на заднике студии) перед горкомом, где произошла или не произошла революция 1989 года.
Ведущий оповещает, что шестнадцать лет назад «началась новая эпоха». Представляет учителя истории Монеску и «господина пенсионера» Пешкача. Ведущий напоминает телезрителям притчу Платона о пещере, в которой люди приняли костер за солнце. Будучи «ответственным» провинциальным журналистом, он задает вопрос: возможно, мы тоже вышли из одной пещеры и вошли в другую? Не принимаем ли горящую солому за солнце? Отработав зачин, обращается к учителю: а была ли революция? Монеску в своем ответе сожалеет, что люди забывают о драматических событиях 22 декабря 1989 года. «Нужна была искра, чтобы разбудить нас от страшного сна. Эта искра прилетела из Бухареста». Порумбою «играет» словом «искра», отсылая его в далекое прошлое, но в то же время присоединяя к образу всякой революции. Лишает слово «революция» (а в словах он, по первой профессии филолог, толк понимает) негативного оттенка, но оставляет в нем двойственный смысл: «эта» революция пробудила от сна, ставшего новой исторической реальностью.
Далее начинается (псевдодокументальная, телевизионная) реконструкция событий того декабрьского дня. Первым свидетельствует учитель истории. Рассказывает, как они с коллегами слушали репортаж радиостанции «Свободная Европа» и решили, что надо выйти на площадь. Ведущий интересуется коллегами. Так случилось, что учитель математики
