Постдок-2: Игровое/неигровое - Зара Кемаловна Абдуллаева
Ведущий задает вопрос о страхе. Учитель истории признается, что они боялись, но чувствовали: надо что-то делать. Ток-шоу начинается с бесконфликтных как будто воспоминаний. И вдруг – с уточнения точного времени выхода на площадь – возрастает (в этот вечер перед Рождеством) лавина телефонных звонков с угрожающим «гласом народа».
Телекартинка растянута во весь киноэкран. Перед зрителями в буквальном и переносном смыслах творится история настоящего времени, фальсифицирующая участие отдельного человека в истории. Монеску рассказывает, что сначала площадь была пуста, но они «с коллегами» стали кричать «коммунизм умер», «долой Чаушеску» и бросать камни в здание горкома. Хотели прорваться внутрь, но двери были закрыты, и повсюду уже сновали агенты тайной полиции. Ведущий оживляется на словах «тайная полиция». Монеску нехотя называет фамилию человека, чей сын учился в школе, где он работал, и все знали: отец мальчика – агент. Тут подает голос пенсионер и «Дед Мороз»: «У него ферма». Ведущий поправляет: «Фирма». Порумбою вновь «играет словами», выбрав кратчайший путь в осмыслении – сквозь обмолвки и путаницу – того, что же произошло, что сейчас происходит и, возможно, продолжится в будущем времени.
Первый звонок в студию и – «звонок», что революции не было, хоть она и была. Этот парадокс режиссер не проблематизирует. Он лишь в игровом фильме, в парадокументальной телевизионной стилистике демонстрирует сам путь рождения мокьюментари, оболганных воспоминаний, оплеванной жизни. Голос в телефонной трубке не желает слушать «пьяницу», изображающего героя-революционера. Звонит охранник мэрии, который был в это время на посту, но никого на площади не видел. Значит, революции не было.
Начинается дознание. Ведущий выясняет, был ли охранник все время на посту, но тот «ходил на рынок, елку покупал, как все христиане». Порумбою пишет реплики телезрителям, имитируя правдоподобную и при этом снайперски лукавую речь. Охранник коммунистической мэрии и христианин, покупавший во время службы елку, утверждает, что никого на площади не было, хотя не было его самого, но это уже не имеет значения, так как абсурд возрастает, и трезвому на сей раз учителю истории нечем крыть. Свидетели мертвы или эмигрировали.
Звонки голосят, что «при Чаушеску было лучше»; что, если люди появились на площади после бегства Чаушеску, значит, революции не было; что не надо приглашать пьяницу, а «если еще раз назовете мое имя, я подам в суд», – обещает бывший агент, ныне фабрикант.
Вердикт допроса, он же ток-шоу: никто не подтвердил, что господин Монеску был на площади. Нет свидетелей – нет события. Нет события – нет участников. Даже если они есть, притом перед глазами и в прямом эфире.
Теперь время для соло пенсионера, который предлагает метафору: революция похожа на уличные фонари. Сначала зажигают в центре, потом на периферии. Ведущий возмущается: какая же революция после события, имея в виду бегство Чаушеску. Но старик – почтенный исполнитель роли Деда Мороза – философически замечает: «Каждый делает революцию по-своему».
Перерыв на рекламу. Обвиненный во лжи спокойный Монеску собирается уйти. Ведущий подает реплику: «Я только повторял, что говорят другие».
После рекламной паузы дознание в жанре суда над участником революции, которую не признают, продолжается. Аргументы роятся вокруг секунд выхода на площадь протестующих. Но, вспоминает пенсионер, «эти городские часы отстают с тех пор, как их поставили. Зачем спорить о такой глупости?» Между тем эти «глупости» воспроизводят четкую механику достоверности, неотличимой от правдоподобных сюжетов «мифологического словаря», который листал перед ток-шоу Ведущий.
Еще звонок. Голос китайца, продавца магазинчика, у которого учитель одалживает деньги. «Ведущий: неужели вы участвовали в нашей революции?» – «Нет, я тогда был на Египте». – «Где?» – «На Египте». – «В Египте». Порумбою подчеркивает достоверность этого свидетельства ошибкой в предлоге неродного языка. Чужак, единственный телезритель, уверен, что учитель – «хороший человек, не обманывает. Ну и что, что пьет». Ведущий, добивавшийся в дискуссии «исторической правды», обрывает китайца: «Румынская революция вас не касается. Почему вы продаете петарды детям?» – «Есть спрос, есть предложение. Мне не нравится, как вы, румыны, относитесь друг к другу». – «Не нравится, возвращайтесь к себе на родину. Вы приехали сюда, берете наши деньги и наглеете». – «Я не наглею, говорю, что вижу». Но ведущий повторяет только то, что слышит.
Это ток-шоу в свободной Румынии – ироничная рифма к судам тоталитарной эпохи. С той лишь разницей, что учитель в этой румынской истории не признает себя контрреволюционером. Признание же пенсионера на вопрос, что он делал 22 декабря, написано Порумбою, автором сценария, в жанре щемящего лирического монолога.
«Я проснулся в семь часов утра, нет, тогда я еще вставал в семь тридцать… Поссорился с женой… пожалел, что погорячился… Отпросился с работы, чтобы купить цветы. Но везде было пусто. Мне было стыдно. Слава богу, что решил пройти мимо Ботанического сада. Разбил стекло, украл три магнолии. Принес домой… Включил телевизор. В это время часто показывали комедии, „Тома и Джерри“. Но тут появился Чаушеску. Сказал, что всем выдаст по сто левов. Мы решили, что поедем к морю. Потом передачу вдруг прервали. А мы продолжали строить планы. Передача началась снова. Было много людей, и репортеры сказали, что революция победила. Мария обрадовалась, а я пожалел сто левов, которые обещал Чаушеску. Я пошел на площадь, хотел показать Марии, что могу быть героем и не боюсь коммунистов». Стилизованный под документ текст воскрешает интимные переживания старика, сквозь которые проступает «тот самый» исторический день. Внезапно режиссер прерывает монолог пенсионера, чтобы ввести звонок с женским голосом: «Меня зовут Тина. Мой сын погиб 22 декабря в Бухаресте». Ведущий не врубается: «Но мы обсуждаем революцию в нашем городе». Голос в трубке: «Я позвонила сказать, что идет снег. Завтра он может превратиться в грязь. Веселого вам Рождества».
Передача закончилась.
На экране – фото пустынной площади на заднике телестудии.
На улице городка, в котором «не было революции», идет снег. И – смеркалось. Зажглись фонари. За кадром голос школьного историка: «Тихо и красиво, как в моих воспоминаниях о революции. Тогда было тихо и красиво».
Кадры вечернего города, бесшумных улиц, по которым снуют машины. Площадь у здания бывшего горкома. На ней нарядная елка в огнях. На макушке – звезда.
Центральный эпизод следующего фильма Порумбою («Полицейский, прилагательное») – вновь дискуссия, но уже не в телестудии, а в кабинете начальника полиции по поводу того, виновен ли молодой человек в распространении наркотиков или все-таки
