После развода. Шанс вне расписания - Марьяна Карпова
— Это убьёт атмосферу, — возразила Вероника, чувствуя, как в ней закипает раздражение. Его уверенность, с которой он отвергал её идеи, всегда выводила её из себя. — Получится полная ерунда, техно-сарай какой-то.
— Атмосфера здесь в прохладе, в тишине, в ощущении тайны, — его голос звучал глухо под сводами. — Свет не должен её создавать. Он должен её нарушать. Резко, контрастно. Чтобы тот, кто сюда спустился, понимал — он пришёл за конкретной бутылкой… или за конкретным разговором. Здесь не место для полутонов.
Он посмотрел на неё, и его глаза в полумраке казались совсем чёрными.
— Иногда нужна жёсткая ясность. Даже если она режет глаз.
Они стояли в тишине, и только гул вентиляции нарушал её. Вероника понимала, что он снова говорит не только о свете, не столько о свете. Она сдалась, но не внутренне, а профессионально — он был прав по существу.
— Хорошо. Переработаю, но тогда нужно обыграть материал. Если свет будет жёстким, фактура сланца и кирпича должна быть безупречной. Никакой гладкой штукатурки.
— Согласен, — кивнул он. И неожиданно, не меняя тона, спросил:
— Тебе нравится с ним? С этим архитектором?
Вопрос будто повис в воздухе, создавая напряжение, напоминающее сгусток эмоций, что прятался в каждом из них. Вероника отпрянула.
— Это не имеет никакого отношения к проекту.
— Имеет, — он не отводил взгляда, даже в полумраке он был схож со сталью клинка. — Если ты отвлекаешься, если принимаешь решения, думая о «приятном» вечере, а не о том, как луч света ляжет на камень.
— Я прекрасно разделяю личное и профессиональное! — вспыхнула Вероника. — В отличие от некоторых, кто таскает по складам старые альбомы и задает неуместные вопросы!
Впервые за все недели работы она увидела, как в его глазах вспыхивает что-то тёмное, неконтролируемое. Он сделал шаг вперёд, и она инстинктивно отступила, упершись спиной в холодную кирпичную стену.
— «Разделяю», — повторил он с едва уловимой усмешкой. — Ты построила между нами стену выше этого потолка. И гордишься этим. И я… я эту стену уважаю. Потому что сам виноват, что её возвёл. Но не спрашивай меня, каково это — видеть, как по ту сторону стены кто-то пытается разжечь костёр, чтобы согреться. Костёр, который никогда не даст того тепла, что хранится здесь, в этих холодных казалось бы камнях.
Он был так близко, что она чувствовала тепло его тела, противоречащее холоду погреба. Его слова, грубые и лишённые привычного лоска, били прямо в цель.
— У тебя нет никакого права… — начала она.
— Права нет, — перебил он. — Только факт. Я был слеп, глух. Я променял вино, у которого есть душа, — он махнул рукой в сторону пустых стеллажей, — на красивую, яркую, пустую бутылку. И теперь мне остаётся только стоять здесь, в своём погребе, и надеяться, что когда-нибудь настоящий вкус будет оценён по достоинству.
Он отступил, снова надевая маску хладной отстранённости. Напряжение спало, оставив после себя дрожь в коленях Вероники.
— Переделаю свет, — сухо сказала она, собирая бумаги. — Макет будет готов через три дня.
— Жду, — так же сухо ответил он.
Когда она уже выходила, он, не оборачиваясь, сказал:
— Альбом. Он лежит на нижней полке в библиотечной нише в кабинете. Там, где ты планировала ставить коллекционные издания по архитектуре. Если захочешь его выбросить, можешь сделать это сама. Или оставить. Решать тебе.
Он не давил. Он предоставлял выбор. И в этом была новая, изощрённая форма давления.
Вернувшись в студию, Вероника не могла сосредоточиться. Перед глазами стоял Артём в полумраке погреба, с его жёсткими словами о «настоящем вкусе». Она злилась на него, на себя, на эту ситуацию. Чтобы отвлечься, согласилась на предложение Дмитрия поехать за город, на открытие новой выставки современной скульптуры под открытым небом.
С Дмитрием было легко — он шутил, рассказывал забавные истории из мира архитектуры, его рука ненавязчиво лежала на её плече. Это была нормальная, обычная жизнь. Без подтекстов, без ледяных погребов и горящих взглядов.
— Ты сегодня какая-то далёкая, отстранённая, — заметил Дима за обедом в уютном ресторанчике на берегу озера. — Волков допекает?
— Нет. Всё строго по контракту, — заставила себя улыбнуться Вероника. — Просто устала от города.
— Может, махнём на неделю в горы? Сейчас там сказочно. Я как раз заканчиваю проект, могу вырваться.
Предложение было заманчивым: бегство от проблем и себя в этих запутанных отношениях с Артёмом, чистый воздух, простые радости, красивый, умный мужчина рядом. Идеальная картинка. Почти мечта, но её ли?
— Дай подумать, — сказала она, и сама удивилась своей неуверенности.
Вернувшись поздно вечером, она обнаружила у двери две коробки. Одна нарядная, с логотипом известного цветочного бутика. В ней лежали великолепные, розы и открытка: «День, проведённый с тобой, — как эта выставка: полон света и воздуха. Дима».
Вторая коробка была простой, картонной. Внутри, аккуратно уложенные в папиросную бумагу, лежали веточки дикого розмарина и несколько стеблей лаванды, уже слегка подзавявшей, но источающей густой, пряный аромат. Ни открытки, ни подписи. Только маленький, грубый камушек сланца, положенный сверху.
Она стояла в прихожей, держа в одной руке изысканные розы, в другой — пучок полевых трав. Розы были красивыми, совершенными в своём великолепии. Они говорили о внимании, о деньгах, о хорошем вкусе.
А лаванда и розмарин… Они пахли солнцем, скалами и тем самым погребом. Они пахли памятью и тем, что не купишь ни в одном бутике. Они пахлиеёпрошлым. Тем, что было до падений и предательств. И запах этот, горьковатый и настоящий, ударил в нос с такой силой, что у неё навернулись слезы. Слёзы яростной, непримиримой тоски по чему-то безвозвратно утерянному.
Она не выбросила ни те, ни другие цветы.
Розы поставила в гостиной. Лаванду с розмарином — в кухне, в простой глиняной кружке. И весь следующий день, работая над чертежами жёсткого света для винного погреба, она ловила тот самый горьковатый аромат, который напоминал ей, что некоторые раны никогда не заживают до конца. Они просто покрываются тонким слоем льда, под которым всё так же жжёт незатухающий огонь костра.
А Артём в это время принимал у себя в кабинете психолога Марию. Он рассказал ей о сцене в погребе, о своих словах, о своей вспышке.
— Я вышел из роли, — констатировал он. — Дал волю эмоциям. Это ошибка.
— Почему ошибка? — спросила Мария спокойно. — Вы были честны.
— Честность — слабость в данной ситуации.
— Вы думаете, Вероника не чувствовала вашего напряжения все эти недели? Она профессионал высокого класса. Она считывает малейшие нюансы. Ваша «слабость», как вы называете, могла стать для неё первым знаком, что вы
