Предатель. Я сотру тебя! - Лия Жасмин
— Хорошо, сынок. Хорошо. Я здесь. Я люблю тебя. Очень. — Голос ее снова дрогнул.
— Я знаю, мам. Спокойной ночи. — Соединение прервалось. Коротко. Холодно.
Лиза опустила телефон. В глазах стояли слезы, но она не дала им пролиться. Он не поверил. Ее рациональный, взрослый сын… не поверил. Предпочел думать, что она сошла с ума, спровоцировала, ошиблась. Боль за сына смешалась с новой волной ярости на Бориса, который даже на расстоянии отравлял их детей своей ложью, своим ложным образом.
Утро не принесло облегчения. Лиза провела почти бессонную ночь в салоне, дожидаясь, когда можно будет идти домой — в пустую крепость, где предстоял еще более страшный разговор. Она накрасилась тщательно, скрывая синяки под глазами, надела строгий костюм — доспехи. Надо было быть сильной. Для Кати.
Она заказала Кате любимые круассаны, поставила какао. Сердце колотилось, как птица в клетке, когда она услышала шаги дочери на лестнице. Катя вошла на кухню, еще сонная, в пижаме с единорогами, ее юное лицо беззаботное.
— Привет, мам! — Она зевнула, потянулась. — Что за пир? Экзамены еще не скоро… — Она села, взяла круассан.
— Катюша… — Лиза села напротив, взяла ее руку. Ладонь дочери была теплой, доверчивой. — Доченька, мне нужно сказать тебе что-то очень важное. И очень тяжелое. — Она увидела, как беззаботность мгновенно слетела с Катиного лица, сменившись настороженностью. — Это про папу. И про меня.
— Что? Папа что? С ним что-то? — В глазах Кати мелькнул страх.
— С ним все в порядке. Физически. — Лиза крепче сжала ее руку. — Катюш… вчера… я застала папу. В ресторане. С другой женщиной. Они… они были вместе. Очень близко. — Она не смогла сказать "целовались". Не перед дочерью.
Катя выдернула руку, как от огня. Ее лицо побелело.
— Что? — Шепот был еле слышен. — Что ты сказала? Нет… Мама, нет! Ты врешь! Или… или ошиблась! Может, это работа? Клиентка? Может, ты не так поняла? — Голос ее повышался, становился визгливым. Глаза огромными, полными ужаса и отрицания. Точь-в-точь как Миша.
— Катя, я видела. Я не ошиблась. Он… он не отрицал. — Лиза попыталась снова взять ее руку, но Катя отпрянула, вскочила из-за стола.
— Нет! Не верю! Не может быть! Папа… папа бы никогда! — Слезы хлынули из ее глаз. Но это были не слезы горя. Это были слезы ярости. Ярости на нее. — Ты… ты его довела! Ты вечно на работе! Вечно усталая! Вечно всем недовольна! Он же говорил! Говорил, что ты холодная! Что тебе только салон важен! Ты сама виновата! Ты все испортила! Ты разрушила нашу семью!
Каждое слово било Лизу по лицу, как хлыст. Она сидела, онемев, глядя на дочь, чье лицо, обычно такое милое, исказилось ненавистью и болью.
— Катенька, нет… — попыталась она вставить слово, но голос предательски дрожал. Смятение охватило ее. Она была готова к слезам, к вопросам, даже к гневу. Но не к этой лютой, направленной на нее ненависти. Не к этим обвинениям, эхом повторяющим слова Бориса из салона. Он уже успел отравить ее?
— Молчи! — закричала Катя, трясясь всем телом. — Я не хочу тебя слушать! Ты врешь! Папа… папа хороший! Он любит нас! А ты… ты хочешь нас разлучить! Ты завидуешь, что я его люблю! Ты… ты предательница! Ты предала его! Предала нас!
Она развернулась и бросилась вон из кухни. Ее рыдания и топот ног по лестнице прозвучали для Лизы похоронным маршем. Дверь в комнату Кати захлопнулась с таким грохотом, что задрожали стекла в буфете.
Лиза сидела за столом, среди недоеденных круассанов и остывшего какао. Две чашки. Двое детей. Никто не поверил. Сын сомневался, искал вину в ней. Дочь — ненавидела, обвиняла, называла предательницей. Слова Кати "Ты предала его!" звенели в ушах.
Предатель. Этим словом они теперь клеймили ее. Оба. И тот, кто настоящий предатель, уже праздновал первую победу в самой грязной игре — игре за души их детей.
Глава 10
Следы ночных слез жгли лицо Лизы, а в ушах стоял визг дочери: «Предательница!». Она сидела в опустевшем доме, кухня казалась чужой и враждебной после утреннего взрыва. Силы были на нуле, но останавливаться было нельзя. Удар по салону был неизбежен.
Она приехала раньше всех. Безупречные кресла, сверкающие инструменты, ряды идеальных флаконов — здесь царил ее порядок. Она пыталась погрузиться в рутину подготовки, но угроза Бориса висела в воздухе.
И она пришла. Точно к открытию… Люди в белых халатах с каменными лицами. Женщины с театральной истерикой в глазах. Мужчина с камерой, нацеленной, как оружие.
— Внеплановая проверка СЭС, — бросил главный, сунув бумагу с печатью Лизе под нос. — Анонимная жалоба. Нарушения режима. Журналы дезинфекции. Медкнижки. Сертификаты на краски. Документы на хранение химикатов. Немедленно. Настя остолбенела. По спине Лизы пробежал ледяной холод. Началось.
— Настя, предоставь все, — голос Лизы звучал ровно, вопреки внутренней дрожи.
Начался спектакль. «Проверяющие» не проверяли — выискивали. Переворачивали стерильные инструменты, тыкали пальцами в блестящие поверхности, нюхали краски с преувеличенным отвращением. «Клиентки» завели истерику:
— Удушье! Отрава! — визжала одна, хватая себя за горло у банки с осветлителем.
— Руки грязные! Заразите! Закрыть эту заразу! — орала другая, тыча в мастера.
Фотограф щелкал камерой, ловя хаос, растерянность Насти, ледяную маску Лизы. Главный вещал:
— Нарушение хранения, пункт 7.3! Подозрение на дезинфекцию! Медкнижка просрочена на три дня! Серьезно! Составляем акт о приостановке…
В дверях — тень. Катя. Глаза заплаканные, лицо — замкнутое, каменное. Рядом — Миша. Он стоял, как статуя, сумка за плечом — явно с ночного поезда. Его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по хаосу, по орущим женщинам, по белым халатам, намертво остановившись на Лизе. Ни капли сочувствия. Только вопрос. Лиза увидела их. Увидела их шок. Но не сочувствие. Не поддержку. Отстраненность. Они пришли не помочь. Пришли увидеть. Катя скрестила руки на груди, ее подбородок дрожал, но губы были сжаты в тонкую, обиженную линию. Миша не двигался, его лицо было непроницаемой маской, скрывающей бурю под спудом. Их присутствие было ударом посильнее проверки. Внутри у Лизы все переворачивалось. Они не понимают. Им страшно. Они просто дети. Я не виню их за вчера. Они запутались. Она оправдывала их в своих мыслях, сердцем понимая их боль и неспособность принять правду. Миша шагнул вперед, его голос прозвучал громко, режуще четко на фоне визга:
— Мама. Что здесь происходит? Объясни.
Фотограф тут же развернул объектив на них —
