Тринадцатый. Мой любимый номер - Верона Виера

место, но мысли о Жене меня не отпускают. Плачет, наверное, до сих пор, и меня ненавидит.

– Ты, кстати, будешь звонить Тихонову?

– Не знаю… ещё не думал.

Расставляю стулья и сажусь на один. Опустив локти на стол, я хватаюсь за голову. Хочется выть, но не могу при Иванове.

– Тортик? – Леха изображает подобие улыбки.

– Давай! Если быть стрëмным, то по всем фронтам.

Он открывает холодильник и вынимает большой шоколадный торт, ставит его на стол.

– Подожди… – Иванов ищет что-то на столешнице гарнитура среди расставленной грязной посуды. – Свечку надо задуть.

Усмехаюсь. Моя свечка уже потухла.

Он втыкает в торт две цифры: единицу и восемь, но наоборот, и получается не восемнадцать, а восемьдесят один, и поджигает.

– Вот и стал ты старым, – Лёха смеётся, – уже восемьдесят один год топчешь эту планету. Теперь тебе можно всё – главное, не спалиться.

Мой ответный смех прорывается сквозь отчаяние:

– Какой ты всë-таки придурок, Иванов!

– Да. Без клоунов мир был бы скучным, прямо как ты, Барсук.

Иванов придвигает торт ко мне ближе. У меня только одно желание – чтобы Женька меня простила. Подумав о ней, я задуваю свечи.

– С днём рождения, бро!

– Спасибо.

Мы не стали резать торт на куски, а как в детстве, берëм столовые ложки и кромсаем его со всех сторон. Так кажется вкуснее.

– Тихонов прав, – Иванов бубнит с полным ртом, а я слушаю вполуха. – Не упускай возможность. Я всё равно в конце следующего года брошу. Хватит мне этих кубков: отцу я всё доказал, тебе, кажется, тоже… . И себе. И вообще – я пацепист!

– Кто? – Я чуть не подавился.

– Пацепист… ну те, кто за мир во всём мире.

– Пацифист, может?

– Может. В общем, не моё это всë. Хочу как Тихонов – ходить в галстуке и в пиджаке с белой рубашкой, а такие как ты, отмороженные на всю башку, чтоб меня охраняли. А я буду важным, и решать проблемы через рот.

– Звучит странно, – смеюсь над ним своим полным ртом.

– Зато красиво, ëпт! – он ржëт в ответ. – Блин, сладкий, капец!

***

Я подумал над словами Иванова в плане загрузить голову и тело. Поэтому позвонил Тихонову на следующий день, и согласился. Он сперва, конечно, выпендривался, мол, ты опоздал, сутки прошли ещё неделю назад, но когда я ответил «ладно, нет, так нет», Тихонов запаниковал – наверное, думал, что я буду его упрашивать.

В общем, завтра, то есть в понедельник, моя первая тренировка на новом месте – в крутом бойцовском клубе в центре города. А сейчас я делаю попытку извиниться. Стою с цветами перед Жениной дверью уже минут пять, и трясусь как заяц. Оттуда доносятся голоса и запахи чего-то вкусного – обедают похоже, а я уже сутки не могу смотреть на еду. Надеюсь, еë отец не спустит меня с лестницы.

Настроившись на лучшее, стучу и тут же слышу Женькин голос: «Меня ни для кого нет. Скажите, что я умерла. Вчера».

Ее слова, как горящие угли на ветру, прожигают кофту, грудь, моё сердце, и оно мгновенно сжимается в горошину.

«Женя, нельзя так говорить! Что у вас такого случилось?» – голос её мамы и тут же леденящий душу голос отца: «Сама выйдешь, или мне выйти?»

Женя: «Если я выйду, то только в окно. Отстаньте от меня».

Отец: «Ты как разговариваешь?»

Мнусь с этими цветами, словно случайный свидетель семейных разборок, только причина их во мне. Чувство вины подпирает горло, но я иду в свой страх – снова стучу.

Дверь открывает Женин отец. Взгляд не отвожу, смиренно готов получить от него в нос. Александр Евгеньевич смотрит на меня внимательно, потом на цветы и снова на меня:

– Есть будешь?

Наверное, вид у меня не очень, раз с ходу такие вопросы. Но я, правда, не хочу. Не лезет.

Мотаю головой и высматриваю за его плечом Женю. Она накрылась одеялом с головой, от меня и остального мира.

– Можно с Женей поговорить наедине?

Дурацкий вопрос, потому им придётся выйти из собственной комнаты, если Женька не хочет.

Глубоко вздохнув, он смотрит на жену, потом на меня, раздумывает.

– Нам не о чем с тобой разговаривать. Уходи!

Женька кричит из-под одеяла, бьёт меня каждым словом поддых.

Еë отец пожимает плечами:

– Не сегодня, Макс.

Проглотив досаду, как очень кислый лимон, я протягиваю тёте Ане цветы:

– Женя, я люблю тебя, слышишь?

Смелею и выкрикиваю, но от моих слов она под одеялом сворачивается в комочек.

– Простите, – я виновато шепчу на прощание еë родителям и ухожу, а точнее сбегаю: из общаги, от своих мыслей и от себя. Просто бегу по парку без куртки, запускаю механизм поиска выхода.

***

Неделю до учёбы я тренируюсь каждый день. Видел в клубе Ржавого с гипсом на руке, его завистливый взгляд, но мне плевать. Теперь он знает, что лучше держаться от меня и Жени подальше.

Клуб классный – покруче, чем школьный спортзал и тут всë по-серьëзному. Мне нравится даже то, что мой новый тренер намного жёстче тиранозавра – не минуты продыха, и Женьку поэтому все каникулы не вижу. Домой прихожу разбитый, и просто падаю пластом на диван. Коржик лезет ко мне, трётся, заставляет вставать и находить в себе силы – хотя бы для того, чтобы его накормили. Ночью он тарахтит в ногах, иногда на груди – вытягивает из меня тоску. Пушистый антистресс.

Мама приехала из Вьетнама загорелая и с магнитами. Она очень за меня переживает – думает, что сглазила.

Дурная.

Если кто и сглазил меня, то я сам.

***

Вторая четверть встречает метелью.

Тенью плетусь за любимым силуэтом, окликаю. Женя ускоряется и, как упрямый ледокол, рассекает на пути сугробы.

– Жень, остановись, пожалуйста!

Кричу, но она не реагирует, поэтому тоже прибавляю шаг и обгоняю. Встаю перед ней, раскинув руки.

– Перестань меня преследовать! – В тусклом свете фонарей её глаза искрят от злости.

– Не перестану, пока мы не поговорим.

– О чём?

Усмехнувшись, она пытается меня обойти, но я не даю и прячу от бьющего мне в спину снега.

– О нас.

– Нет больше нас. Есть ты и Иванов – вот с ним и разговаривай, если не с кем.