Жестокий брак по-кавказски - Александра Салиева
Да, именно это я и собирался сделать.
Но ещё миг, и я замер. Рука застыла в замахе. Дыхание вырывалось хрипом, грудь ходила ходуном. Лёгкие горели, в висках стучало. Я смотрел на ублюдка перед собой, на то как он едва дышал, закрывая голову руками, весь в крови, в соплях, в слезах. А потом увидел не только его.
Мать была права. Ещё один удар, и всё. Он не встанет.
А мне сейчас вовсе не время отправляться по тупости в тюрьму…
Меня трясло. Всё тело дрожало крупной дрожью, как в лихорадке. Пальцы сводило судорогой. Я медленно разжал их, и он сполз на пол, забился в угол, скуля и вытирая разбитое лицо дрожащими руками.
Я выпрямился и повернулся к Алие.
Она сидела там же — на диване, поджав колени к груди, обхватив себя руками. Пальцы дрожали, вцепившись в плечи так, что побелели костяшки. Платье всё ещё висело на локтях, она не пыталась его поправить. Просто сидела, как есть. Маленькая, потерянная, раздавленная.
Её лицо выглядело очень бледным, почти белым. Неестественно белым, будто вся кровь ушла куда-то внутрь, спряталась, чтобы не видеть это. Только на щеках горели красные пятна — следы от пощёчин? Или от слёз? Или от того, что её с силой прижимали лицом к дивану?
Глаза — огромные и тёмные — смотрели в пустоту, и в них не было ничего, кроме выжженного ожидания.
Мать моего сына не оправдывалась. Не кричала, что не виновата. Не просила поверить. Просто ждала. Чего? Приговора? Нового удара? Моего презрения?
У меня разрывалось сердце.
Я видел по её взгляду, по тому, как она сжалась, как вздрагивала от каждого моего движения: не у одного меня, у неё тоже тотальное дежавю. Она не верила, что я встану на её сторону. Она привыкла, что её предают. Что я предаю. Сколько раз ей приходилось доказывать свою невиновность? Сколько раз её швыряли в грязь те, кто должен был защищать?
Я шагнул к ней. Она вздрогнула всем телом, как от удара током, но не отодвинулась, видимо у неё уже не осталось сил. Только плечи напряглись ещё сильнее, будто она готовилась к новому удару.
Я опустился перед ней на корточки и положил ладони ей на колени.
Любимая вздрогнула снова, всем телом, так, будто мои руки оказались не тёплыми, а ледяными. Её кожа под пальцами горела, но сама она была бледной, как полотно, и я чувствовал, как мелко-мелко трясутся её колени.
— Очень испугалась? — спросил я.
Алия подняла на меня взгляд. В нём было столько недоверия, страха и боли, что у меня вновь болезненно сжалось сердце. Она смотрела на меня, как на чужого. Как на того, кто может ударить в любой момент. И это было страшнее, чем всё, что я увидел, войдя в этот проклятый домик.
— Что?.. — прошептала она.
Губы дрожали, голос сорвался на первом же звуке, словно горло перехватило спазмом.
— Очень испугалась? — повторил я тише, почти шёпотом.
Она не ответила. Но я не торопил её. Просто ждал, смотрел в её глаза и чувствовал, как внутри закипает новая, холодная ярость — не на неё, больше нет, никогда на неё. Но на того, кто посмел. На себя. На всех, кто когда-то заставил её перестать верить.
Алия молчала. Долго. Смотрела на меня, и слёзы катились по её щекам — медленно, тяжело, как растопленный воск. Я поднял руку, вытер одну слезу большим пальцем. Потом другую.
— Я здесь, — повторил я. — Никто тебя больше не тронет. Клянусь. Прости, что чуть не опоздал.
Она всхлипнула. Тихо, сдавленно, будто боялась, что этот звук обернётся против неё. Я видел, как она борется с собой — между желанием поверить и привычкой ждать предательства. В её глазах метались тени, и каждая из них была полностью моей виной.
— Иди сюда, — сказал я и раскрыл объятия.
Она не пошевелилась. Тогда я сам притянул её к себе. Осторожно, не быстро, чтобы не напугать ещё сильнее.
— Не бойся, — шепнул я ей в волосы. — Я здесь. С тобой.
Алия замерла на секунду. Всё ещё дрожала. Всё ещё не верила. А потом я почувствовал, как её пальцы вцепились в мою рубашку — слабо, почти невесомо, но вцепились. И она разрыдалась.
В голос. Отчаянно, надрывно, выкрикивая что-то бессвязное, комкая ткань, цепляясь за меня, будто я был последним, что удерживало её над пропастью. Её слёзы пропитывали мою рубашку, а тело тряслось, и я чувствовал, как эта дрожь передаётся мне самому, как её сердце колотится где-то у самого моего сердца.
— Он знал моё имя… — выдохнула она наконец глухо и сдавленно, уткнувшись лицом мне в грудь. — Он знал, что я приду… Нияз, это… Я не писала ему… никогда… Я не знаю, почему так…
— Я понял, — отозвался ей в тон, помолчал немного, а затем повторил, чтобы она слышала, чтобы поверила: — Понял, любимая. Ты ни в чём не виновата. Я знаю. Не плачь.
Я провёл ладонью по её спине — медленно, размеренно, как успокаивают перепуганного ребёнка, чувствовал под тканью каждый позвонок, каждое напряжение. Её плечи были каменными, мышцы застыли, но постепенно, под моими руками, они начали расслабляться.
— Дыши, — сказал я. — Глубже. Со мной.
Она пыталась. Всхлипывала, задерживала дыхание, снова выдыхала. Я гладил её по волосам, по затылку, по щекам, не торопясь, давая ей время прийти в себя.
— Ты в безопасности, — шептал я. — Я здесь. Всегда здесь.
Она всхлипнула ещё раз, потом ещё. Потом её рыдания стали тише, перешли в прерывистое дыхание. Дрожь утихала — сначала в плечах, потом в руках, потом во всём теле.
— Встать можешь? — спросил я, когда понял, что она больше не рассыплется, если я отпущу.
Алия кивнула. Едва заметно. Но кивнула.
Я помог ей подняться. Её ноги подгибались, и она снова вцепилась в меня, но уже не так отчаянно. Я закутал её в свой пиджак. Чёрная ткань резко контрастировала с её бледной кожей и приспущенным платьем.
— Сходи в ванную, умойся, — сказал я. — Я разберусь здесь. Хорошо?
Она кивнула и, всё ещё держась за меня, медленно пошла к уборной. Я смотрел ей вслед, пока дверь не закрылась.
Только тогда я позволил себе выдохнуть. И тут же поймал себя на мысли, что мои руки дрожат. Не от ярости — от страха. Страха за неё. За ребёнка. За то, что я мог не успеть.
Мать всё это время
