Жестокий брак по-кавказски - Александра Салиева
А потом я оказался здесь. В этом моменте, где дверь была приоткрыта, поэтому я легко шагнул внутрь, даже не успев понять, почему сердце вдруг ударило слишком резко и слишком тяжело.
Где-то за стеной глухо работал кондиционер, но в маленькой гостиной туристического домика всё равно стояла духота. Сквозь неплотно задёрнутые шторы пробивался солнечный свет, ложась на пол жёлтыми полосами, и в этой тёплой, почти ленивой картине было что-то настолько неуместное, что у меня на миг закоротило мозг.
Мир перестал существовать.
Алия лежала лицом вниз. Её бирюзовое платье было стянуто с плеч, ткань перекрутилась жгутами по рукам, обнажая кружевной лиф. Я помнил этот комплект — алый, с тонкой вышивкой, дорогой. Когда она, смущаясь и отводя взгляд, показала его мне впервые, я сказал, что куплю ей всё, что она захочет, не только эту красоту. Теперь кружево выглядело пощёчиной судьбы. А её руки — тонкие, изящные, которые я целовал этим утром, были в красных полосах. Над ней нависал мужчина — огромный, мокрый, в одних плавках. Его спина блестела от воды, словно он только что вышел из бассейна или душа, и капли стекали по лопаткам, падали на ткань расстёгнутого наполовину стянутого вниз платья, впитывались в неё. Он прижимал Алию к дивану всей своей тяжестью, одной рукой вцепился ей в талию, второй тянулся к подолу, задирая его всё выше, оголяя её ноги, на которых тоже виднелись красные следы — там, где его пальцы сжимали слишком сильно.
Она не кричала. Не звала на помощь. Только тихо, надрывно скулила — так, как скулит загнанный зверь, когда уже понимает, что бежать некуда.
Я увидел их, а в ушах зашумело, кровь ударила в виски. Острая как лезвие ярость полоснула по сердцу. Я не мог дышать. Не мог думать. В голове осталась только одна мысль, дикая и первобытная: убить.
Убить того, кто посмел к ней прикоснуться. Убить того, кто мог погубить нашего ребёнка.
Это состояние приходило ко мне лишь однажды. Шесть лет назад, когда я решил, что Алия мне изменила. Тогда я нашёл того русского туриста. Выследил его, выбил дверь. Вскоре он ползал по полу, умолял о пощаде, клялся, что между ними ничего не было. Я не поверил. Бил до тех пор, пока он не перестал дышать. Потом вызвал скорую. Не потому, что сжалился. Я хотел, чтобы он жил, чтобы я мог всё повторить. И не раз.
Он выжил. Собрал вещи и уехал навсегда.
Тогда мне казалось, что я поступил правильно. Я мстил за поруганную честь.
Сейчас я хотел убить снова. Но не за честь. За неё. За них.
За моей спиной стояла мать. Она приехала сюда чуть меньше часа назад, потому что хотела помириться, просилась обратно в дом. Я не стал выслушивать, велел возвращаться. Разговор прервал один из служащих, сообщил, что моя любимая жена недавно вошла в пятый гостевой домик.
И одно это уже само по себе было странным…
Она не собиралась сегодня приезжать.
Я рванул к ней сразу же. Мать увязалась следом.
Я не стал спорить. Мне было всё равно.
И теперь она стояла у меня за спиной, тоже пребывая в шоке, хотя вряд ли я думал об этом. Я вообще ни о чём не думал.
— Ах, ты, дрянь! — завопила она, когда увидела картину. — Вот видишь, Нияз, ты её простил! А она!..
Я не слушал. Её голос был где-то далеко, на периферии, как шум ветра за окном. Зато мужик моментально обернулся на крик, осознавая, что теперь в помещении больше людей, чем планировалось. В его глазах мелькнуло сперва недоумение, затем страх, он инстинктивно отдёрнул руку от подола Алии и попытался подняться, но я уже был рядом. Вся моя реальность сузилась до одной точки — до его грязных рук, которые касались моей жены.
Я схватил его за мокрую скользкую шею, и с силой отшвырнул от дивана. Он полетел на пол, ударился спиной о журнальный столик. Столик опрокинулся, дерево глухо стукнуло о ковёр. Ваза разлетелась на осколки — звон был резким, почти музыкальным, и на секунду мне показалось, что это лопнула моя выдержка. Вода растеклась по ковру тёмным пятном, впитываясь в ворс.
А я смотрел на её живот — туда, где росла наша новая жизнь, и чувствовал, как внутри закипает новая волна ярости. Если бы этот ублюдок навредил ей… если бы что-то случилось с ребёнком… я бы не остановился. Я бы убил его своими руками. И не пожалел бы.
Алия не пошевелилась. Не поджала ноги, не отодвинулась. Просто сидела и смотрела в одну точку — пустым, остановившимся взглядом, будто её вообще не было здесь. Будто она ушла куда-то глубоко внутрь себя, оставив снаружи только тело.
Дальше я соображал ещё меньше…
Моя рука, зависшая над ублюдком, посмевшим прикоснуться к Алие, дрожала одновременно от ярости, от желания убивать, от того, что кровь стучала в висках так сильно, что грозилась разорвать артерии.
— Ты кто такой? — прорычал я сквозь зубы.
— Я… я Назар… — залепетал он, поднимая ладони в защитном жесте, пока по его лицу уже текла кровь из разбитой губы. — Она сама пришла. Сама захотела. Мы переписывались!
— Врёшь!
Кулак вошёл в его лицо с глухим, отвратительным хрустом. Кровь брызнула на ковёр, на мои руки, на его испуганное лицо. Он закричал — высоко, тонко, жалко, как слабая никчёмная баба. Я почти слышал, как хрустят его кости под моими пальцами, пока он пытается увернуться, закрыться.
— Да она сама пришла! — заорал он сквозь всхлипы. — Сама хотела!
— Не лги, мразь! — схватил его, приподнял над полом. — Кто тебя подослал? Говори!
Его голова дёрнулась, как у тряпичной куклы.
— Никто! Клянусь! — захлёбываясь кровью, кашляя, давясь, выкрикнул он. — Мы переписывались с ней, а потом договорились о встрече. Она сюда сама пришла! У нас всё обоюдно!
Обоюдно?!
Как же…
— С кем ты договаривался?
— С Алией! Она сказала, что её так зовут! Она и фотки свои присылала! Могу показать!
— Заткнись!
Я ударил ещё раз. Потом ещё. Потом снова. Его лицо превращалось в кровавое месиво, нос был сломан, губа разорвана, но я не останавливался. Ярость затопила всё — разум, тело, душу. Каждый удар был за неё. За её слёзы. За страх. За то, что он посмел. За то, что его руки касались её.
— Нияз! — пробился сквозь пелену, резкий, визгливый голос
