Шрамы Анатомии - Николь Алфрин
Мои глаза скользят вверх по моим рукам к шрамам на предплечьях, ожоги всё ещё преследуют меня.
Гнев снова вскипает во мне, и я хлопаю кулаками по полу.
Я ненавижу власть, которую эти глупые шрамы всё ещё имеют надо мной, как бы сильно я ни притворялся, что это не так. Я ненавижу человека, который их оставил. Я ненавижу свою мать за то, что она такая паршивая родительница. Я ненавижу всё своё детство. Я ненавижу быть таким неудачником. Я ненавижу всё и всех. Включая себя.
С тех пор как я был ребёнком, я не чувствовал себя таким смущённым, таким потерянным, таким сломленным.
Всю мою жизнь люди приходили и уходили. Я так привык к этому, так привык полагаться только на себя. Никто никогда не заботился обо мне — кроме, может быть, Лекси, но я потерял и её — и я научился жить с этим. Научился справляться. Научился не нуждаться ни в ком. Не хотеть никого. Быть одному.
Но, боже, как мне нужна Оливия.
Я никогда раньше ни о ком и ни о чём не заботился. И, конечно же, никто никогда не заботился обо мне, не так, как она. Конечно, девушки интересовались мной, бросались на меня, но им было интересно только одно. Секс. Или они видели — фантазировали обо мне — как о каком-то проекте. Что-то, что они могли бы исправить, чтобы иметь потенциал и быть версией чего-то, что только они могли бы любить. Что-то, что могло бы любить их в ответ.
С Оливией я не был ни вызовом, ни проблемой, которую нужно исправить. Я никогда не чувствовал, что она пытается меня исправить, хотя я сломан безвозвратно. Она заботилась обо мне, несмотря на мои недостатки, и всегда смотрела на меня, как будто понимала. С ней я хочу быть лучше, хотя знаю, что никогда не смогу стать тем, кого она заслуживает.
Но я люблю её.
Я никогда никого раньше не любил, и это пугает меня до чёртиков. Никто никогда не пробирался в моё сердце так, как она. И она даже не пыталась.
С того момента, как я увидел её, я знал, что она особенная. Я был заворожен, как только эти медового цвета глаза встретились с моими, и она улыбнулась мне. Затем я узнал, какая она умная, милая, забавная, заботливая — какая она идеальная.
Я чувствую, что Оливия МакКосланд была создана для меня. Что она вошла в мою жизнь, чтобы украсть моё сердце, только чтобы разбить его. Но, может быть, я это заслужил.
Потому что я не заслуживаю её.
Оливия и я — полные противоположности. Она милая девушка из соседнего дома с идеальной жизнью и семьёй, а я — злой, испорченный сукин сын с проблемами с матерью, который не мог держать свой член в штанах. Но каким-то образом мы как магниты, две полярные противоположности, притягивающиеся друг к другу силой, нравится нам это или нет.
Я сижу на полу часами, глядя на попкорновый потолок, пока солнце не начинает садиться, потерянный в своих собственных тёмных, самоненавистных и жалких мыслях.
Наконец, мне удаётся встать, чтобы вернуть нормальный кровоток в своё тело, мои конечности онемели, а задница болит от долгого сидения на полу. Я тру рукой по лицу, опускаясь к груди, потирая и там. Пытаясь облегчить боль. Но мысль о потере её снова врезается в мой разум, делая меня беспокойным.
Я хожу по своей комнате, каждая секунда тикает, делая меня нервным, заставляя меня тосковать по ней ещё больше. Поднимая свой телефон, я чувствую приступ боли в груди, когда смотрю на экран и не нахожу новых сообщений, а её лицо в качестве обоев, улыбается мне в ответ.
К чёрту это.
Решимость вспыхивает во мне, и я понимаю, что моя жалость к себе закончилась. Если я хочу её, я должен бороться за неё.
Надевая куртку и туфли, я хватаю ключи от своего мотоцикла, лежащие на столе, и направляюсь на парковку. Надевая шлем, я перекидываю ногу через мотоцикл и газую, затем выезжаю на улицу.
Холодный ветер бьёт меня по лицу и кусает мои голые руки, но я игнорирую это, слишком сосредоточенный на том, куда я еду и что собираюсь делать, чтобы обращать внимание.
Я въезжаю в её микрорайон, мой двигатель громко грохочет на тихих пригородных улицах. Моё сердце колотится, когда я приближаюсь к её дому и паркую свой мотоцикл перед почтовым ящиком. Я снимаю шлем и слезаю с мотоцикла, глядя на её входную дверь. Я смотрю налево, в окна гостиной, чтобы увидеть свет за шторами; всего немного за семь.
С дрожащим вздохом я иду по её подъездной дорожке к входной двери. К моему удивлению, работая чисто на адреналине, я стучу без колебаний, не останавливаясь, чтобы полностью собраться или мысленно подготовиться.
Я тревожно переношу вес с ноги на ногу, ожидая, когда она откроет дверь. Засовывая свои холодные руки в карманы джинсов, я стою в стороне, чтобы она не могла заглянуть через окна и избежать меня.
Через несколько очень долгих мгновений я слышу, как дребезжит ручка, и входная дверь открывается. Я отхожу в сторону перед дверью и вижу, что на меня смотрит мистер МакКосланд. Его лицо выражает удивление, обнаружив меня на пороге без предупреждения, но, тем не менее, он улыбается, его глаза сверкают нежностью.
— Привет, Бронкс. Что тебя привело?
Он отступает от дверного косяка, его язык тела гостеприимный и явно расслабленный, за что я ему благодарен. Я думаю, Оливия не рассказала своим родителям о недавних событиях, потому что у меня такое чувство, что если бы она рассказала, не было бы никаких любезностей.
Мистер МакКосланд не из тех, кто угрожает моей жизни ружьём, если я осмелюсь причинить боль его дочери, но и приятным он не был бы. Справедливости ради, было бы какое-то негодование или враждебность.
Я прочищаю горло.
— Здравствуйте, сэр. Оливия дома?
Его губы опускаются в раскаявшуюся гримасу.
— Извини, сынок. Вы с ней только что разминулись.
Мои плечи опускаются.
— Вы не знаете, куда она пошла? — спрашиваю я, надеясь, что не звучу слишком отчаянно.
— Она идёт к Коре на ужин сегодня вечером.
Я моргаю, ломая голову, какой сегодня день.
— Но сегодня среда.
Еженедельные ужины Оливии с Корой всегда по вторникам.
Он слабо улыбается.
— Они поменялись ночами, чтобы вы, ребята, могли заниматься вчера вечером для
