Арам и Лиза - Диана Рымарь
Смотрю на эту картину и понимаю — что-то здесь не сходится. Совсем не сходится.
— Я прошу прощения, но ваша дочь избитой не выглядит. Где побои? — стараюсь держать голос ровным, хотя внутри все кипит от возмущения.
— Все зафиксировано на камеру, я требую справедливости для своего ребенка! — взвизгивает огромная дама. — Моя малышка травмирована!
Малышка?! Да эта «малышка» на голову выше моего Лешки и наверняка весит в два раза больше.
С гулко бьющимся сердцем я обращаюсь к учительнице:
— А что там на камере? Вправду есть запись, как мой сын…
Мария Петровна скорбно кивает, ее тонкие губы сжимаются в ниточку. Она поворачивает к нам ноутбук.
— Посмотрите сами.
Встаю с места, подхожу к ноутбуку, а в спину мне дышит мамаша Лешкиной одноклассницы — тяжело, с присвистом.
Директриса Валентина Николаевна стоит рядом, сложив руки на груди, прямо как настоящая судья.
На экране черно-белое изображение школьного коридора. Время в углу показывает сегодняшнюю дату. Вижу, как в кадр входит пухлая девочка — та самая «избитая жертва». Она идет уверенной походкой, размахивая руками. А за ней… за ней семенит мой Лешка, такой маленький на фоне одноклассницы.
Девочка останавливается у двери класса, поворачивается к Лешке. Что-то говорит ему, размахивая руками. Мой мальчик пятится, но она делает шаг вперед. Еще один. Практически загоняет его в класс, как овчарка овечку!
— Что она ему говорит? — срывается с моих губ.
— Звука нет, — отвечает Мария Петровна, при этом не отводит взгляда от экрана.
Дальше на записи происходит то, что заставляет меня ахнуть.
Из класса стремглав вылетает эта девица, а за ней — мой Лешка с сумкой для сменной обуви в руках. Он размахивает этой сумкой и действительно несколько раз попадает ею по спине убегающей одноклассницы.
Но то, КАК она бежит! Совсем не как избитый ребенок. Скорее как тот, кто добился своего и теперь убегает, довольный содеянным.
— Подождите, — мой голос немного срывается, — а в классе что было? Лешка бы никогда не стал вот так без причины…
Мария Петровна тихо, едва слышно отвечает:
— Дело в том, что в классе камера не работает, уже обращалась по этому поводу к администрации школы, обещали починить. Но из камеры в коридоре видно, что Леша…
— Что тут видно? — перебиваю я. — Что она загоняет его в класс, а потом он взбешенный бежит за ней? Леша, что случилось в классе?
Поворачиваюсь к сыну, который все так же, ссутулившись, сидит за партой.
— Лешенька, — шепчу, подходя ближе, — скажи маме, что там было?
Но сын только отводит глаза и молчит, сжав губы, будто боится, что ответ вылетит против его воли.
— Вот видите? — торжествующе провозглашает мамаша одноклассницы. — Чует вину и молчит. Ваш сын очень профессионально действует — бьет так, чтобы следов не оставлять. А у моей дочери внутренние органы отбиты этой дебелой сменкой, небось сапоги там носит каменные…
Профессионально бьет? Мой сын?! Да он в жизни муравья не обидел! Вот мымра неугомонная!
Спешу к парте, где лежат рюкзак и сменка Лешки. Хватаю сумку — она легкая, почти невесомая. Несу ее, размахиваю перед носом этой наглой бабы:
— Вот, посмотрите, тут кеды легчайшие для физкультуры! О каких отбитых органах мы говорим? А вот у моего сына фонарь под глазом!
Тыкаю пальцем в сторону Лешки.
— Хоть бы мать постеснялась оправдывать сына… — гудит мамаша, качая своей начесанной башней. — Как можно девочку сменкой… У вас асоциальный ребенок, это видно невооруженным взглядом!
Асоциальный! Мой скромный творческий мальчик!
Внутри что-то рвется, словно натянутая струна.
— Так, мне эта клоунада надоела, — говорю, очень стараясь не сорваться на крик. — Бездоказательно линчевать сына я не позволю. Или вы прекращаете травлю моего ребенка, или я прямо сейчас поеду в больницу, сниму побои, а потом пишу заявление в подразделение по делам несовершеннолетних, пусть они разбираются с вашей дочкой! Ведь это она его ударила, так?
Беру ее на понт, ведь понятия не имею, откуда у Леши синяк. Но реакция девочки оказывается красноречивее любых слов — она тут же отводит взгляд, щеки краснеют, начинает ерзать на стуле еще активнее.
— Лешенька сказал, что упал… — тихо встревает Мария Петровна, но голос у нее неуверенный.
— Леша? — Снова оборачиваюсь к сыну. — Это она тебя так?
Мой сын поднимает на меня глаза, обрамленные густющими черными ресницами, — такие печальные, взрослые не по годам глаза. Но вместо ответа жалобно просит:
— Мам, пойдем домой…
Впрочем, и без его ответа мне лично все ясно.
— В общем так, — поворачиваюсь к ополоумевшей мамаше, — если мой сын еще раз принесет домой синяк, я обращусь куда следует по поводу вашей дочки! Похоже, проблемы не в моей семье, а в вашей, раз она маленьких бьет…
Мерю ее убийственным взглядом.
Та открывает рот, словно выброшенная на берег рыба, но слов не находит. Наконец-то они у нее закончились.
И тут выступает вперед директриса.
— Давайте все успокоимся…
Далее она выдает длинную и занудную лекцию о том, что мы должны научить своих детей мирно решать конфликты, что любые драки в школе неуместны, что надо работать с детьми, прививать им культуру общения…
Ни про какое отчисление не говорит, слава богу.
Киваю, делаю серьезное лицо, но думаю только об одном — как бы поскорее забрать отсюда Лешку и как следует с ним поговорить, понять суть конфликта. Надо же как-то решать вопрос с общением с одноклассницей. Ведь это не дело — зарабатывать синяки и размахивать сумкой со сменкой. Мне очевидно, что тут он все равно ни слова не скажет.
Однако мы с сыном оказываемся в машине только через полчаса нотаций и поучений.
Я морально истощена…
Поворачиваюсь к Лешке, проверяю, надежно ли он пристегнулся. Синяк кажется еще ярче в дневном свете из окна машины.
— Ну что, рассказывай, — прошу мягко. — Чего подрались-то? Что не поделили?
Лешка буравит меня взглядом исподлобья и молчит, как партизан на допросе. Губы поджаты, руки сложены на коленях.
Хочу выпытать у него правду, предложив взамен поездку в кафе-мороженое. Пломбир, политый шоколадом, — верный помощник для откровенных разговоров с детьми. Но отвлекает настырный телефонный звонок.
Телефон вибрирует, прикрепленный возле приборной панели.
Задолбала эта реклама…
