этого — еще красивее. — Привет, — она отступает в сторону, пропуская меня. — Ты опять с пакетом? Ты же адвокат, а не курьер. — Не обижай курьеров, — усмехаюсь, проходя на кухню. — У них хотя бы график стабильный. У меня клиенты и их придурочные бывшие. Она улыбается, но в глазах — усталость. Как только она думает, что я не смотрю, плечи опускаются, взгляд становится тяжелым. — Как девочки? — ставлю пакет на стол. — Лерка сегодня в школе ссорилась с одноклассницей, — Марина достает продукты, машинально раскладывая по полкам. — Та сказала, что «у ее мамы два мужа». Видимо, папа уже что-то начал рассказывать. Наташка ночью опять просыпалась, спрашивала, почему папа на них злой. Она садится, обнимая себя руками. Я ненавижу этот ее жест — он всегда означает, что на грани. — Руслан подал новое ходатайство, — говорю. — Прошу установить наблюдение органов опеки на дому. И… приложил кое-какие фотографии. Она напрягается. — Какие фотографии? Я достаю распечатки. Он успел. На снимках — мой силуэт у ее подъезда, ночное время, машина. Один кадр, где мы выходим вдвоем, я несу какую-то коробку, она — детский рюкзак. Марина белеет. — Он… Он нас снимает? — голос срывается. — Прямо у дома? — Спокойно, — говорю я, забирая листы обратно. — Это ожидаемо. Его ход — максимально предсказуем. Он хочет показать, что у тебя «интимная связь» с адвокатом. Что ты «ненадлежащим образом» ведешь себя при детях. Ставка на старую школьную мораль: честная мать не водит мужиков ночью. — Но мы… — она вскидывает на меня глаза, и по щекам катятся злые слезы. — Мы даже… Я его почти не пускала, ты приходишь только по делу… Я сжимаю зубы, чтобы не дернуться. Вот уж во лжи меня не упрекнешь — действительно, я держал дистанцию, насколько мог. К тому же, после того поцелуя в коридоре сам себе устроил карантин. — Именно поэтому, — спокойно говорю, — эти фотографии — ничего не доказывают. Время — не слишком позднее, ты мать двоих детей, имеешь право принимать у себя своего представителя по делу, он помогает по документам, носит тяжести. Всё. — А опека? — шепчет она. — Эти тетки… они же приходят, смотрят под каждый коврик. Увидят, что мужчина тут ночует — и… — Марина, — беру ее руки в свои, заставляя встретиться взглядом. — Я у тебя не ночую. Ни разу. И не буду. Пока идет процесс. Это — часть моей работы. И да, мне дико этого не хватает, — криво улыбаюсь, — но я не настолько идиот, чтобы подставлять тебя. Она всхлипывает, вытирает слезы тыльной стороной ладони. — Руслан опять пытается сделать из меня… — она запинается, — ту, кем я не являюсь. — И мы опять ему не дадим, — отвечаю. — На каждую его картинку у меня — документы о его офшорах, откатах и левом персонале. Еще чуть-чуть, и он сам попросит мирного соглашения, только бы я не пошел в прокуратуру. Марина вдруг смотрит на меня внимательно. — Дима… — тихо произносит. — Скажи честно. Ты этим всем занимаешься только ради гонорара? Или… из-за ненависти к нему? Я отстраняюсь, делая вид, что раскладываю бумаги. — Частично — ради гонорара, — усмехаюсь. — Я не благотворительный фонд. Частично — потому что не переношу таких, как он. Из тех, кто привык покупать все: людей, суды, чужую свободу. И еще частично — потому что… — делаю паузу. — Потому что мне не безразлично, что будет с тобой и девочками. Этого достаточно? Она не отводит взгляд. В ее глазах — доверие и… то, чего я боюсь сильнее любого суда. — Достаточно, — шепчет. Я чувствую, как поднимается волна — дотянуться, притянуть, наконец не думать ни о каких детективах под окном. Но мысленно вижу штамп в деле: «интимная связь с представителем», ухмылку Руслана, сухое лицо судьи. Отодвигаюсь. — Я задержался, — смотрю на часы. — Мне нужно ехать. Завтра мы подаем возражения на его ходатайство и свою жалобу по поводу незаконной слежки. Пускай тоже понервничает. У дверей задерживаюсь на секунду. — И да, — поворачиваюсь. — Если увидишь около дома подозрительные машины или людей с камерами — звони мне сразу. Не играй в сильную женщину. Сильные — это те, кто вовремя зовет на помощь. Она кивает. Я ухожу, чувствуя буквально кожей взгляд из темной машины у соседнего подъезда. В зеркале на мгновение ловлю объектив камеры. Улыбаюсь в ответ. Пусть снимают. Совсем скоро у меня для Руслана будут кадры куда страшнее.
Глава 11. Марина
Жизнь после суда не превратилась в сказку. Скорее — в тяжелую, вязкую повседневность, в которой нужно было выживать. Утром я поднимаю девочек. Завтрак на скорую руку — овсянка, бутерброды, чай в детских кружках. Лерка вечно не успевает допить и допрыгивает к двери с ложкой в руке, Наташка ругается на шнурки. — Мааам, ну я не умею быстро завязывать! — возмущается она. — Вот для этого у тебя есть старшая сестра, — вздыхаю, вручая Лерке кроссовок. — Семейный подряд. После того, как Крылов помог снять эту двушку, мы постепенно обжились. На стенах появились детские рисунки, на подоконнике — мои цветы в горшках, которые чудом пережили переезд. Маленькая кухня, один большой шкаф на троих, старый диван и двухъярусная кровать для девочек. А мне — раскладушка в углу комнаты. Днем — работа. Мой маленький цветочный магазин, оформленный когда-то на Руслана, пришлось оставить. Но Ленка не дала мне утонуть: нашла место в соседнем супермаркете — продавцом-кассиром. — Начнем с этого, — сказала она. — Тебе сейчас главное — стабильный доход, а не амбиции. Так я и стою по восемь часов за кассой, отбивая чужие покупки, принимая купюры, улыбаясь людям, которым на меня наплевать. Иногда, правда, от моей улыбки у кого-то теплеют глаза. Старушка, которой я помогла собрать сумки. Молодой папа, который в панике искал детское питание. Подросток, стесняющийся купить презервативы. В перерывах бегу звонить девочкам. — Мам, мы нормально доехали, — отчитывается Лерка, когда они едут к отцу. — У него новая машина. Черная. И он сказал, что мы поедем в аквапарк, если ты не будешь злиться. Я сглатываю. — Вы главное — аккуратнее. Катайтесь, но слушайтесь его и… и не бегите далеко, ладно? — Мама, — вздыхает она, — мы не маленькие уже. Вечером — уроки, уборка, стирка, готовка. Ночью — тишина, которая иногда давит. Я лежу на своей раскладушке, смотрю в потолок и думаю, что десять лет брака исчезли, как будто их и не было. Остались только двое детей и шрамы внутри. Крылов появляется все чаще. То вечером заедет — привезет продукты, то днем позвонит — спросит, как дела. То вдруг зайдет
