Лавандовая аптека в Париже - Нина Георге
Он радовался предстоящей встрече с Максом. Тот забронировал для них у мадам Бонне большую комнату на увитом плющом чердаке эпохи Résistance[69].
Когда они устроились и немного пришли в себя, Макс зашел за ними и отвел на свою голубятню. На широкой стене рядом с фонтаном он устроил им пикник: вино, фрукты, ветчина и багет. Было время сбора урожая трюфелей и винограда, Люберон весь пропитался запахами диких трав и окрасился в буро-желтый цвет здешней осени.
«Макс загорел и возмужал», — отметил про себя Жан.
За два с половиной месяца он так здесь обжился, словно родился южанином. В то же время вид у него был усталый.
— Кто спит, когда земля танцует? — загадочно пробормотал Макс, когда он сказал ему об этом.
Во время его «болезни» мадам произвела его в батраки-универсалы, рассказывал он. Ей и ее мужу Жерару уже за пятьдесят, и огромный участок земли с тремя пансионами постепенно стал для них неподъемной ношей. Они выращивали овощи, фрукты, немного винограда. Макс, помогавший им за стол и жилье, пришелся как нельзя кстати. Его голубятня была забита стопками исписанной бумаги — записями, набросками, рассказами. Ночью он писал, а с утра до обеда и несколько часов вечером работал на буйно цветущих хозяйских плантациях, делая все, что скажет Жерар: подрезал виноградные лозы, полол грядки, собирал фрукты, чинил крыши, сеял, снимал урожай, перекапывал огород, нагружал машину товаром и ехал с Жераром на рынок, чистил трюфели, тряс смоковницы, подстригал кипарисы в форме доисторических каменных баб, чистил бассейны и приносил постояльцам к завтраку свежий хлеб.
— Я теперь даже могу водить трактор и узнаю по голосам всех жаб в пруду, — сообщил он с иронической ухмылкой.
Солнце, ветер и ползание по провансальской земле на коленях превратили бледного городского мальчишку в зрелого темноликого мужчину.
— А что это была за «болезнь»? — спросил Жан, наливая в бокалы белое ванту. — Ты не писал мне ни о какой болезни.
Макс покраснел, несмотря на густой загар, и заерзал на месте.
— Да это такая мужская болезнь, когда серьезно влюбляешься… Это называется потерять голову. Начинаются проблемы со сном — то бессонница, то кошмары… Не можешь ни читать, ни писать, ни есть. Брижит и Жерар смотрели-смотрели на все это, потом не выдержали и прописали мне разные виды деятельности, хорошо помогающие от помутнения рассудка. Поэтому я и работаю у них. Мне это выгодно, им тоже, о деньгах мы даже не говорили, все довольны.
— Девушка на красном тракторе? — спросил Жан.
Макс кивнул. Потом глубоко вдохнул, словно перед разбегом:
— Она самая. Девушка на красном тракторе. Хорошо, что ты произнес это, потому что я как раз хотел рассказать тебе о ней кое-что важн…
— Мистраль! Мистраль! — тревожно крикнула спешившая к ним мадам Бонне, прервав исповедь Макса.
Маленькая, жилистая, как всегда, в шортах и мужской рубашке, в руке — корзинка с фруктами, она показала на ветряки рядом с одной из грядок с лавандой. Только что стебли тихо покачивались на легком ветру, а темно-синее небо было ясным и прозрачным. Все облака словно ветром сдуло. На горизонте, который заметно приблизился, четко обозначились контуры Мон-Ванту и Севенны. Верный признак стремительно приближающегося мистраля.
Они поздоровались.
— А вы знаете, что может с вами сделать мистраль? — спросила Брижит.
Катрин, Жан и Макс вопросительно смотрели на нее.
— Мы его называем маэстралем. Властелином. Или vent du fada. Ветер, который сводит с ума. Наши дома стоят к нему боком, торцевой стороной, — она показала на постройки на их участке, — чтобы не подставлять ему лоб. Он приносит не только холод, но еще и шум. Каждое движение дается с трудом. И все мы на несколько дней становимся как бы немного чокнутыми. Советую вам не обсуждать ничего важного. Обязательно поссоритесь.
— Что вы говорите! — тихо воскликнул Макс.
Мадам Бонне посмотрела на него с ласковой улыбкой.
— Да, да. Vent du fada непредсказуем, как любовь, о которой никогда не знаешь, будет она взаимной или нет. Люди психуют, несут какую-то чушь, делают глупости. Но как только ветер стихает, все становится на свои места. В головах и в небе все проясняется, и мы начинаем жизнь с чистого листа… Ну, я, пожалуй, пойду уберу тенты и привяжу стулья, — сказала она на прощание и ушла.
— Так что ты хотел рассказать? — спросил Жан Макса.
— Э-э-э… Забыл! — быстро ответил тот. — Вы не проголодались?
Вечер они провели в крохотном ресторанчике Un p’tit coin de cuisine в Боньё с потрясающим видом на долину и на багрово-золотой закат, утонувший в таком ясном, в таком ослепительно-звездном небе, что свет фонарей и ламп казался ледяным. Том, их веселый официант, подавал им провансальскую пиццу на деревянных тарелках и баранину в горшочках.
Там, среди этих красных шатких столиков, в уютном зале под каменными сводами, Катрин почувствовала себя чем-то вроде нового, благотворного химического элемента, способствующего укреплению связи между Жаном и Максом. Ее присутствие вносило гармонию и тепло. Она обладала способностью смотреть на собеседника так, словно для нее имела значение каждая деталь его истории. Макс рассказывал ей о себе, о своем детстве, о своих бесплодных грезах о девочках, о своей фонофобии[70] — обо всем, о чем вряд ли решился бы рассказать Жану или какому бы то ни было мужчине вообще.
Пока Катрин и Макс беседовали, мысли Жана время от времени уплывали куда-то в сторону. В каких-нибудь ста метрах, наверху, на горе, рядом с церковью, было кладбище. Лишь несколько тысяч тонн камня и страх отделяли его от нее.
Только когда под ощутимо прохладным напористым ветром они пошли вниз, в долину, Жан спросил, не потому ли Макс был так разговорчив, что хотел избежать расспросов о трактористке, и не заговаривал ли он им просто зубы?
Макс проводил их до комнаты.
— Ты иди, я сейчас приду, — сказал Жан Катрин.
Они стояли с Максом в тени между домом и сараем. Ветер низко гудел и посвистывал, обдувая все щели и выступы.
— Так что же ты мне все-таки хотел сказать, Макс? — мягко спросил Жан.
Жордан молчал.
— Может, подождем, пока пройдет мистраль? — ответил он наконец.
— Что, так худо?
— Ну… во всяком случае, настолько, что мне захотелось сначала дождаться тебя. Но не смертельно.
Надеюсь.
— Говори лучше сейчас, Макс. А то меня замучают фантазии и предположения.
Например, что Манон жива и просто решила сыграть со мной злую шутку.
Макс кивнул. Мистраль гудел все громче.
— Муж Манон, Люк Бассе, через
