Лавандовая аптека в Париже - Нина Георге
«Она и ходит не так, как Манон», — отметил про себя Эгаре, глядя ей вслед.
— Кстати, я — красное вино «Виктория», — сообщила она, оглянувшись. — Белое — моя мама Манон.
Этот виноградник когда-то принадлежал ей.
Жан взял Катрин за руку. Та сжала его ладонь.
Макс не спускал глаз с Виктории, которая прыжками, через две ступени, бежала перед ними вверх по лестнице. Потом вдруг резко остановился и удержал Жана за рукав.
— Ночью я тебе еще кое-что не сказал… Вот на этой женщине я твердо намерен жениться, — произнес он спокойно с серьезным выражением лица. — Даже если она окажется твоей дочерью.
Что?.. Моей дочерью? О боже!
Виктория жестом пригласила их войти и показала на дегустаторскую. Услышала ли она Макса? В улыбке ее блеснула какая-то искра, что-то вроде: «Ты, чистюля, собрался жениться на мне?.. Это мы еще посмотрим!»
— Налево дверь в старые подвалы, там мы выдерживаем «Викторию». А «Манон» — в погребе под абрикосовым садом. Я позову отца. Он с удовольствием проведет с вами экскурсию по поместью. Подождите здесь, в дегустаторской. Как прикажете доложить? — закончила она шутливо-театральной репликой, весело улыбаясь.
Потом метнула Максу уже совсем другую улыбку, словно улыбнулась душой.
— Жан Эгаре. Из Парижа. Книготорговец.
— Жан Эгаре, книготорговец из Парижа, — повторила она, продолжая источать веселье всем своим видом, и исчезла.
Катрин, Жан и Макс слышали, как она поднялась по скрипучей деревянной лестнице, прошла по коридору, с кем-то заговорила. Вопрос-ответ, вопрос-ответ…
Опять послышались ее шаги на лестнице, такие же тяжелые, непринужденные.
— Он сейчас придет.
Виктория, приоткрыв дверь, просунула голову внутрь, улыбнулась, превратилась в Манон и исчезла.
Жан слышал, как Люк ходил наверху по комнате.
Открыл шкаф или выдвинул ящик комода.
Мистраль набирал силу, тряс высокие ставни, зарывался в листья каштанов и гнал их вместе с сухой землей вдоль виноградных лоз.
Жан стоял, позабыв обо всем на свете. Максу тем временем удалось успешно испариться и направиться за Викторией.
Катрин, ласково тронув Жана за плечо, прошептала:
— Я буду ждать тебя в бистро. Чем бы все это ни кончилось, я люблю тебя.
И она отправилась во владения Милы.
Жан слушал гулкие шаги Люка в коридоре, потом на скрипучей лестнице, и, лишь когда тот пошел по кафельному полу, приближаясь к дегустаторской, он повернулся к двери.
Сейчас он увидит мужа Манон.
Мужчину, чью жену он любил.
Он ни на секунду не задумался о том, что скажет ему.
43
Люк был одного с ним роста. Коротко стриженные, сожженные солнцем волосы миндального цвета. Светло-карие умные глаза в обрамлении множества мелких морщин. Высокое стройное дерево в джинсах и синей застиранной рубашке, на всем внешнем облике — печать многолетнего общения с землей, с природой.
Эгаре сразу же увидел то, чем он пленил Манон.
Люк Бассе был сама надежность в сочетании с чувственностью и мужественностью. Мужественностью, измеряемой не деньгами, не успехом или яркими словами, а силой, терпением и способностью заботиться о семье, о доме, о своей земле. Такие мужчины крепко связаны с землей своих предков. Необходимость продать, сдать в аренду или хотя бы даже отдать зятю в качестве приданого дочери часть этой земли для них равносильна резекции здорового органа.
«Погодостойкий, — сказала бы о Люке Лирабель. — Ты становишься другим человеком, если в детстве сидел у костра, а не у печки, лазил по деревьям, а не катался по тротуарам на велосипеде в защитном шлеме и больше проводил времени на улице, чем перед телевизором». Поэтому она отправляла его гулять под дождем, когда они гостили у бретонских родственников, и грела ему воду в котле, в камине. Большего удовольствия от горячей воды он никогда не получал.
С чего это ему вдруг при виде Люка вспомнились кипящие бретонские котлы?
Да потому, что муж Манон был таким же «настоящим», живым и естественным.
Прямые плечи Люка, привычные к работе руки, осанка — все говорило: «Меня не сломаешь!»
И вот этот человек внимательно смотрел на него своими темными глазами, изучал его лицо, скользил взглядом по его фигуре, пальцам. Они не подали друг другу руки.
— Итак? — произнес наконец Люк, так и оставшись стоять у двери.
— Я Жан Эгаре. Ваша жена Манон жила со мной в Париже… двадцать один год назад. В течение пяти лет.
— Я знаю, — ответил Люк спокойно. — Она сказала мне это, когда узнала, что скоро умрет.
Они смотрели друг на друга, и в голове Жана сверкнула шальная, сумасшедшая мысль, что они сейчас обнимутся. Потому что только они могли понять боль друг друга.
— Я приехал, чтобы просить прощения.
По лицу винодела скользнула улыбка.
— У кого?
— У Манон. Только у Манон. Вы, как ее супруг… не можете простить того, что я любил вашу жену. И того, что я вообще у нее был.
Глаза Люка сузились. Он пристально смотрел на Эгаре.
О чем он в этот момент думал? Может быть, о том, что Манон, наверное, любила прикосновения этих рук? Или спрашивал себя, способен ли был Жан любить его жену так, как любил ее он?
— Почему вы приехали только сейчас? — произнес он медленно.
— Я тогда не прочел ее письмо.
— О боже! — вырвалось у Люка. — Да почему же вы не прочли его?..
Наступил самый тяжелый момент.
— Я боялся прочесть в нем то, что обычно пишут женщины надоевшим любовникам, — ответил Эгаре. — Отказаться от этого унизительно-утешительного приза было для меня единственным способом сохранить чувство собственного достоинства.
Как трудно давались ему эти слова!
Ну, давай излей на меня наконец свою ненависть!
Люк не торопился с ответом. Он ходил взад-вперед по комнате.
— Да, это, наверное, было страшно — прочесть письмо потом… — произнес он наконец Жану в спину. — И узнать о своем жестоком заблуждении. Узнать, что это были не обычные слова утешения. «Останемся друзьями» и прочая чушь. Вы ведь этого боялись, верно? «Дело не в тебе, а во мне… Желаю тебе встретить кого-нибудь более достойного тебя»… А все оказалось иначе.
Такой проницательности Жан не ожидал.
Он все лучше понимал, почему Манон вышла замуж за Люка.
А не за него.
— Да, это было страшно… — ответил он.
Он хотел сказать об этом больше, гораздо больше. Но у него перехватило горло.
Он представил себе взгляд Манон, прикованный к двери, которая так и не открылась.
Он так и не повернулся к Люку. Ему жгли глаза слезы стыда.
Вдруг он почувствовал на своем плече руку Люка.
Тот повернул его к себе. Посмотрел ему в глаза, словно стараясь заглянуть в
