Лавандовая аптека в Париже - Нина Георге
Иногда, забившись в самый дальний угол, он болтал по телефону с отцом. Как и в это утро. Тот, услышав о турнирах петанкистов в Ла-Сьота, сразу же загорелся и заявил, что сегодня же надраит свои шары и отправится в путь.
— Только не это, — взмолился Эгаре.
— А-а-а… Понимаю. Ну и как ее зовут?
— По-твоему, это обязательно должна быть женщина, папа?
— Значит, это все еще та самая, что была в последний раз?
Эгаре рассмеялся. Эгаре старший тоже.
— А ты в детстве любил трактора? — спросил Жан.
— Дорогой Жанно! Я и сейчас люблю трактора! А почему ты спрашиваешь?
— Макс познакомился с одной девицей. С трактористкой.
— С трактористкой? Шикарно. А когда мы его уже увидим? Он ведь тебе нравится, верно?
— Кто это «мы»? Твоя новая подружка, которая не любит готовить?
— Ах, чушь собачья! Твоя мать. Да, да, можешь говорить что хочешь. А можешь не говорить. Мадам Бернье и я. Ну и что? Почему я не могу навестить свою бывшую жену? Правда, с четырнадцатого июля… это уже не совсем то, что называется навестить… Она, конечно, другого мнения. Говорит, что это всего-навсего «интрижка» и чтобы я не раскатывал губу. — Эгаре старший захохотал своим прокуренным голосом и закашлялся. — Да чего там! — сказал он, прокашлявшись. — Лирабель — мой лучший друг. Мне с ней хорошо, и она никогда не пыталась меня переделать. К тому же она так прекрасно готовит! Так что я чувствую себя счастливым человеком. А еще знаешь, Жанно, чем старше, тем сильнее желание, чтобы было с кем поговорить и посмеяться.
Конечно, он не раздумывая подписался бы и под тремя «составляющими», которые, согласно философии Кунео, были необходимы «для полного счастья».
Во-первых, хорошая еда. А не отрава, от которой становишься мрачным, ленивым и жирным.
Во-вторых, хороший сон (благодаря спорту, трезвому образу жизни и позитивным мыслям).
В-третьих, общение с хорошими, веселыми людьми, которые тебя пусть по-своему, но понимают.
В-четвертых, секс, но это сказала Сами, и у Эгаре в настоящий момент не было желания делиться данной истиной с отцом.
По пути из кафе на работу он часто на ходу звонил матери. Он давал ей послушать ветер, и шум моря, и крики чаек. В это сентябрьское утро на море был штиль, и Жан сказал:
— Я слышал, у тебя в последнее время часто бывает отец…
— Ну, что тебе сказать? Он же не умеет готовить, вот и приходится его подкармливать.
— Бедняжка! А ужин с завтраком?.. И с ночевкой?.. У него что, и кровати своей нет?
— Можно подумать, что мы нарушаем все законы морали.
— Мама, я никогда не говорил тебе, что очень люблю тебя…
— Ах ты, мой милый, милый мальчик…
Эгаре услышал, как она дважды щелкнула крышкой коробочки. Он знал этот звук. В этой коробочке у нее лежали салфетки «Клинекс». Мадам Бернье всегда придавала особое значение эстетике и не забывала о ней даже во время приступов сентиментальности.
— Я тоже очень люблю тебя, Жан. У меня такое впечатление, как будто я никогда тебе этого не говорила, а только все собиралась сказать. Неужели это правда?
Это была правда. Но он ответил:
— Зато я это всегда чувствовал. Тебе совсем необязательно говорить мне это каждые пару лет.
Она рассмеялась и назвала его маленьким нахалом.
Грандиозно. Без малого пятьдесят один год — и все еще ребенок.
Лирабель пожаловалась немного на своего бывшего мужа, но в голосе ее звучала нежность. Потом поворчала в связи с неудачным книжным сезоном, но опять же, скорее, по привычке.
Все было как всегда и в то же время совсем иначе.
Когда Жан переходил набережную, направляясь к магазину, ММ выкатила на улицу стойку-витрину с открытками.
— Похоже, сегодня будет чудесный день! — сказала она.
Он протянул мадам Монфрер пакет с круассанами.
— Да, похоже на то.
Вечером, перед самым заходом солнца, он уединился на своем излюбленном местечке. Там, откуда ему была видна стеклянная дверь, отраженные в ней небо и кусочек моря.
Он задумался и вдруг совершенно неожиданно увидел ее.
Ее отражение словно выплыло из облаков, осенявших море.
Его охватила безумная радость.
Он встал.
Кровь уже бешено неслась по жилам и гудела в ушах, как телеграфные столбы.
Он был готов как никогда.
«Сейчас!» — подумал он.
Сейчас времена сольются в один поток. Наконец-то он выйдет из застывшего, неподвижного «раненого времени». Сейчас.
На Катрин было серо-голубое платье, оттенявшее цвет ее глаз. Она шла упругой, прямой походкой, более уверенной и четкой, чем тогда…
Тогда?
Она тоже прошла свой путь от конца до начала.
На секунду она остановилась у прилавка, как бы пытаясь сориентироваться.
— Вы ищете что-нибудь определенное, мадам? — спросила ММ.
— Да, спасибо. Я долго искала и вот… нашла. Нечто определенное, — ответила Катрин и с сияющей улыбкой посмотрела через весь салон на Жана.
Потом направилась прямо к нему, и он с бьющимся сердцем поспешил ей навстречу.
— Ты не представляешь себе, как я ждала, чтобы ты наконец попросил меня приехать!
— Правда?..
— Правда. И я так проголодалась!.. Он понял, что она имела в виду.
В этот вечер они в первый раз поцеловались. После ужина, после долгой прекрасной прогулки вдоль моря, после долгих, легких разговоров среди пышных кустов гибискуса под новым навесом, во время которых они пили мало вина и много воды и просто наслаждались присутствием друг друга.
— Здешнее тепло утешает, — сказала в какой-то момент Катрин.
Она была права. Солнце Санари выпарило из него весь холод и высушило все его слезы.
— И вселяет смелость, — тихо ответил он. — Дает силу вновь поверить в жизнь…
И тут они поцеловались, смущенные и восхищенные своей новой верой в жизнь.
Жану казалось, будто он целуется вообще впервые в жизни.
У Катрин были такие мягкие, такие удивительно податливые губы, и они так подходили к его губам! Это была такая радость — наконец чувствовать их, пить их, наслаждаться ими, ласкать их! И такое вожделение!..
Он обвил ее руками и целовал эти губы, нежно покусывал их, изучал своими губами ее лицо, ее щеки, поднимаясь
