Секретарша для миллиардеров - Tommy Glub
Дима слушает молча, глядя в чашку с чаем.
— Она так сказала? — переспрашивает он тихо. — «Как папы»?
— Да.
Он поднимает на меня глаза. В них столько эмоций, что мне становится жарко.
— Лиза… Я заказал тест ДНК. Результаты будут завтра.
Я вздрагиваю от его слов. Зачем? Зачем этот тест ДНК? Он хочет знать наверняка или Саша? Кому из них важно знать точно?
— Ты… ты не сказал мне.
— Прости. Я не хотел давить, но мне нужно знать. И Саше нужно. Не для того, чтобы что-то менять — мы оба будем ей отцами, это решено. Но… просто знать. Чья кровь.
— Я понимаю, — киваю я. — Я сама хотела предложить, — вру я, потому что мне это совершенно неважно.
Кроме того, я боюсь, что результаты этого анализа могут повлиять на наши взаимоотношения. Я не хочу кого-то терять. Я боюсь, что по итогу один из них откажется от меня и Насти.
— Ты не боишься?
— Чего?
— Что результат что-то изменит между нами. Между мной и Сашей.
— Нет, — отвечаю уверенно, сама не понимая откуда у меня такие ошеломительные способности ко лжи. — Вы братья не по крови, но по духу. Вы любите друг друга. И вы оба уже любите ее. Какая разница, чей набор хромосом победил?
Дима встает, подходит ко мне, обнимает сзади, утыкаясь лицом в мою шею.
— Ты удивительная женщина, Лиза. Я не знаю, чем мы тебя заслужили.
— Наверное, тем, что спасли мне жизнь. И не один раз.
На следующий день мы едем в клинику за результатами. Саша, которого только перевели в обычную палату, требует, чтобы мы привезли конверт ему.
— Я хочу открыть его вместе с вами, — говорит он по видеосвязи, бледный, но решительный. — Не смейте смотреть без меня!
— Не будем, — обещает Дима.
Мы забираем конверт. Он жжет мне руки, и я сильно хочу его выбросить, а не открывать. В машине мы молчим. Напряжение такое, что можно резать ножом.
В палате Саши светло. Он сидит на кровати, опираясь на подушки. Когда мы входим, он протягивает руку.
— Давай сюда.
Дима отдает конверт. Саша вертит его в руках, смотрит на нас.
— Готовы?
— Открывай уже, — нервно говорит Дима.
Саша надрывает бумагу. Достает лист, но не читает. Смотрит сначала на Диму, потом на меня и… кладет бумагу обратно в конверт.
— Что ты делаешь? — хмурится Дима.
— Лиза не хочет никаких анализов, — спокойно и стойко говорит Саша. — Правда ведь? — обращается уже ко мне.
— Правда, — выдаю тихо, осознавая, что должна была сказать совсем не это.
Они хотели знать, и я должна была их поддержать, но я ведь правда боюсь. Мне страшно, что все между нами будет по-другому, что кто-то не выдержит груза знания и все-таки сорвется. Мне страшно даже подумать об этом, поэтому на конверт я смотрю, как на яблоко раздора, способное нас рассорить.
Глава 49
Дима молчит. Он подходит к изножью кровати, скрестив руки на груди, и смотрит то на Сашу, то на меня. В его взгляде читается борьба. Он привык к четкости, к цифрам и фактам. Для него этот конверт — как закрытие сделки, финальная подпись. Но сейчас он видит мой страх.
— Лиза боится, что ответ нас разделит, — произносит Саша, не сводя глаз с друга. Его голос слаб, но звучит твердо. — И она права, Дим. Подумай сам. Если там написано твое имя… что буду чувствовать я? Я буду рад за тебя, брат, честно. Но где-то в глубине души… я буду чувствовать себя лишним. Дядей, который просто прибился к чужой семье. А если там мое имя? Ты сможешь смотреть на Настю и не думать о том, что она не твоя?
Дима напрягается, его челюсти сжимаются. Об этом он вероятнее всего даже не думал.
— Я люблю ее, — глухо говорит он. — И мне плевать на биологию.
— Сейчас — да, — кивает Саша. — Но этот листок бумаги… он как клеймо. Он официально назначит одного из нас «настоящим», а второго — «запасным». Мы этого хотим? Мы хотим, чтобы Лиза каждый день смотрела на нас и думала, что обязана одному больше, чем другому?
Я смотрю на Сашу с благодарностью, от которой к горлу подступает ком. Он понял. Он увидел то, в чем я боялась признаться даже самой себе. Я не хочу знать. Я хочу оставить эту тайну нераскрытой, потому что именно неопределенность сейчас — наш цемент.
Дима делает глубокий вдох, проводит ладонью по лицу, стирая усталость последних дней. Потом подходит к Саше, берет конверт из его рук.
— Ты прав, — говорит он тихо. — Черт возьми, ты прав.
Он вертит конверт в руках. Плотная белая бумага, логотип клиники, мое имя и имя Насти на наклейке. Внутри — правда. Правда, которая может стать ядом.
— Что будем делать? — спрашивает Дима. — Выбросим?
— Нет, — я вдруг обретаю голос. — Не здесь. Не в больничную урну. Заберите его. Пусть… пусть он пока просто будет. Но закрытым.
Саша улыбается — бледной, вымученной улыбкой.
— Соломоново решение. Спрячь его в сейф, Дим. В самый дальний угол. Может быть, через двадцать лет, когда Настя будет выходить замуж, мы напьемся и откроем его. А может, и нет.
Дима прячет конверт во внутренний карман пиджака.
— Договорились. Никаких тестов. Никаких «настоящих» и «запасных». Есть просто мы.
Напряжение, висевшее в палате, медленно рассеивается, уступая место усталости. Я вижу, как у Саши слипаются глаза. Обезболивающие берут свое.
— Езжайте домой, — шепчет он, устраиваясь удобнее. — Мне нужно поспать. А вам нужно накормить Настю и успокоить Ирину Владимировну. Она, наверное, уже места себе не находит.
— Мы приедем завтра, — я подхожу, наклоняюсь и целую Сашу в щеку.
Его кожа горячая и сухая, пахнет больничным бельем и немного — тем самым одеколоном, нотки которого еще держатся, несмотря на операцию и реанимацию.
— Спи, — шепчу я. — Мы рядом. Даже когда нас нет в палате, мы все равно рядом.
Дима пожимает ему руку — осторожно, чтобы не причинить боль, но крепко. В этом рукопожатии больше слов, чем в любой клятве верности.
Мы выходим из палаты в коридор. Дверь закрывается, отсекая писк приборов и запах лекарств. Дима выдыхает, прислонившись спиной к стене, и закрывает глаза. Его рука
