Мой тайный друг - Эллен Стар
– Не лезь в это, от лжи не бывает счастья. Она только все разрушает. И вот – ты один в королевстве кривых зеркал, стоишь, как полный идиот, с разбитым сердцем.
– Мне и осколка будет достаточно.
– Чтобы он поселился в твоем сердце и сделал мир бесцветным, как у Кая в «Снежной королеве»?
– Нет, он был бы воткнут в мое сердце, и оно никогда не переставало бы болеть. И я знал, что однажды я являлся для Аси кем-то важным, я был ею любим. Мне плевать на последствия.
В его сценарии не было иной развязки. Мама уже воткнула в него такой осколок, когда бросила и ушла, затем папа. Если следующий будет от Аси – он распахнет руки для объятий и позволит ей ранить его с улыбкой, что дрогнет от всепоглощающих чувств.
Он никому не признавался, что все еще ждал звонка от мамы. Все еще иногда, точно в наваждении, топтался у сгоревшей заброшки, в которой раньше была их звеневшая от смеха квартира. Все еще хотел заглянуть ей в глаза и преданно, грустно задать один-единственный вопрос: «Мам, почему ты так долго?»
– Как бы тебе сказать, – Дава считал его настроение, и тени в его темных глазах стали непроницаемым дегтем. Он вдруг подался чуть вперед, прижимая к груди книгу, – любовь не всегда про мучения и боль. Ты сам вправе выбирать.
– Хочешь сказать, я выбрал не ту девушку?
– Хочу сказать, что если ты будешь притворяться, то сделаешь себе же хуже. Это тебя уничтожит, Дим. Поверь мне.
– Тоже мне, философ. Ты же вполне живой.
Дима устало фыркнул, его клонило в сон после горячего душа и игр с Дениской, что два часа назад примчался к нему с шишками в руках и утащил делать поделку в их с Леной комнату. Пальцы все еще пахли клеем и хвоей. Сейчас же Денис спал, изредка ворочаясь, поэтому Дима осторожно клал руку ему на спину, чтобы тот не соскользнул во сне с кровати. В голосе Давы слышалась какая-то непривычная обреченность. И смотрел он на него заторможенно, будто в стенку. Пока в сознании, очевидно, крутилось совсем другое кино.
Дава таким не бывал, даже когда случайно говорил что-то про отца. Например, что тот часто его «воспитывал» и просил не косячить. Только смеялся неестественно громко и натягивал рукава кофты, подгибая ноги в коленях, словно обороняясь. А потом мог спокойно рассказывать про завершение спортивной карьеры в фехтовании, минус по зрению и какое-то дельце, которое он провернул летом, до перевода в их школу.
Но сейчас… это другое. Пугающее до леденящей дрожи.
Что с ним, черт его дери, случилось?
Пока мысли путано крутились в голове, Дава неожиданно с театральной трагичностью воскликнул:
– Как тяжко мертвецу среди людей живым и страстным притворяться! Но надо, надо в общество втираться, скрывая для карьеры лязг костей…[4]
– Тебе надо перестать читать всю эту муть с превращениями и кашками, – проронил Дима, выдержав паузу. Отчего-то его все еще била дрожь, но он старался говорить безразлично, при этом неодобрительно косясь на поэтический выпад Давы.
– Кафкой. Он Кафка, а не кашка.
– Да хоть кисель.
– И это стихотворение Блока.
– Его тоже не читай, явно вредно для твоей кукухи, черт. – Дима ухмыльнулся сквозь дремоту, прикрыв отяжелевшие веки и медленно проваливаясь в бездну беспокойного сна.
– Много ты понимаешь.
– Я вообще спец по лучшим решениям, ты просто не слушаешь.
Ладно, это наглая ложь. У него золотой кубок по провальным решениям. Потому что часто мозг отключался, оставляя его наедине с разрушительными чувствами. А потом приходилось разбираться с последствиями.
– Убеждай себя в этом, вдруг случится чудо?
Голос Давы слышался точно через ватную стенку, приглушенно, издалека. И все равно, прежде чем погрузиться в очередной кошмар, тянущий к нему свои щупальца, царапающий и хватающий за горло, Дима заметил, как Дава снял с пробковой доски над столом детский рисунок. Фигурки, нарисованные мелом, стояли близко друг к дружке, будто прилипшие, сверху сиял большой кругляш солнца, а на лицах – улыбки. Они держались за руки и шли в свое лучшее. Далекое.
А потом мир поглотила темнота.
Глава 18
Одна ложь за раз
Ася стучала пальцами по экрану мобильного, словно намереваясь его продавить. Дима не отвечал с вечера субботы. Она обещала себе не писать ему, но все равно не сдержалась.
В сердце – расщелина, холодный сквозняк. Взгляд то и дело искал знакомую красную кепку. До болезненной пульсации в зрачках она всматривалась в дрейфующую, галдящую толпу школьников в коридорах. Душу терзало беспокойство.
Его нигде не было. Крыша закрыта, на заднем дворе толпились другие старшеклассники, в его классе пустовала последняя парта у окна.
– Да где тебя носит, блин. – Ася влетела в библиотеку, едва не задыхаясь. Ее недовольство тут же разнеслось эхом по залу, заставленному длинными книжными стеллажами.
Ей нужно успокоиться и побыть одной. Забиться привычно в угол у одного из стеллажей, уткнуться лбом в коленки и, зажмурившись, сосчитать до ста. Понедельник не предвещал ничего хорошего. До уроков Ася потерянно стояла возле ворот школы, подпирая шершавую мокрую стенку, пока кожу царапали ледяные капли дождя. Разум плавился, ноги не слушались. Она то и дело бросала почти отчаянный, испуганный взгляд на горящие окна второго этажа. Туда, где актовый зал. Сегодня прослушивание и выбор новой солистки.
Она не готова, у нее не получится. Нога все еще до конца не восстановилась, ступать ощутимо больно, так что вес держать в танце, вероятно, будет невозможно.
И о чем она только думала, когда соглашалась на эту авантюру с Лианой? Ей хотелось провести время с подругой или сбежать от давящей, разъедающей сердце мысли о том, что Диме хорошо с кем-то, кроме нее? Что он всегда, несмотря на свой характер, находил тех, кто с ним оставался, в то время как на нее косо смотрели и смеялись за спиной?
Чем бы это ни было, сейчас под угрозой ее шанс стать солисткой и хрупкое-хрупкое, всё в сколах, тихое мамино «постарайся». Этим утром она задержала ее у выхода и сунула сэндвичи с ее любимым плавленым сыром в контейнере. Она так давно их для нее не делала… кажется, с самого детства. Ася, принимая контейнер, едва не разрыдалась на месте. В горле встал комок, дыхание оборвалось. Ее хватило только на то, чтобы бодро закивать. Скулы свело от широкой улыбки,
