"Лучший" папа - Виктория Вишневская

потянем, где нужно, ускорим, где сможем.

Я прикусываю губу до металла. Смотрю на дверь ванной. Там он — маленький и мой.

Если я отдам его сейчас… Разве я не предатель?

Но если не отдам… Кто мне даст гарантию, что потом он вернётся ко мне?

Секунда тянется, как резина. Вода в ванной выключается. Тишина — такая звонкая, что хочется закричать.

Я сжимаю телефон так, что побелели пальцы, и пытаюсь дышать. Мне нужно решение. Сейчас.

Глава 32. Кира

Залетаю в офис со стаканчиком кофе в руке. И сразу замираю. На удивление, в офисе, несмотря на толпу сотрудников, стоит тишина. Прям гробовая. Ни смеха, ни шёпота. Только ровный стук пальцев по клавишам и гул кондиционера где-то под потолком.

Тихонько ступаю по плитке, боясь лишний звук издать. Сердце бухает в горле, аж крышечка на стакане дрожит. Что случилось? На Земле появился вирус, который заставляет всех молча работать? Или босс не в духе? Хотя обычно, когда он не в духе, тут наоборот — шум, гам и чьи-то быстрые шаги к выходу.

Подхожу к столу начальника. Сажусь, наклоняюсь к нему и шёпотом:

— А что здесь происходит?

— Шеф злой.

— Понятно…

Значит, идти и говорить к нему насчёт удалёнки пока не стоит. Лишний раз разгневаю — и меня испепелят взглядом. Начальник наклоняется ближе, шепчет так, будто Лазарев стоит в метре:

— Но я-то думал у тебя спросить, в чём дело.

— А я-то тут при чём?

— Это ты к нему в деревню ездила. Он тебя ещё отмазывал. Я же не дурак, всё понимаю… у вас там шуры-муры.

— Какие шуры-муры? — говорю вслух, выпрямляясь. И так громко в этой тишине, что все разом оборачиваются. Глазами хлопают, будто я клоунский гудок нажала.

Дурдом какой-то!

Снова пригибаюсь и шиплю:

— Какие шуры-муры?! Я просто жертва обстоятельств и вообще ничего не знаю!

— Даже то, почему он сегодня без Тимура пришёл?

Ого… В смысле — без Тимура?

Так. Есть два варианта. Первый — он нанял няню. Но тогда зачем злиться? Второй — оставил Тима дома. Но каким бы Ренат ни был плохим папой, вряд ли он так сделал. А может… мама Тима вернулась?

— Я сейчас, — подскакиваю со стула, и меня будто катапультой выбрасывает к кабинету босса. Лечу на верную смерть на каблуках, так быстро, что во рту пересыхает.

Откуда это волнение? За Тима? Что он снова попал к матери? А мне-то какое дело до чужого горя? Такое дело. За последние дни я к нему прикипела.

И душа болит, когда вспоминаю те ужасные синяки. Стоит вспомнить его заплаканные глаза — и воздуха вокруг начинает не хватать.

Да быть не может!

Влетаю в приёмную — секретарша тут как тут. Качает головой: мол, даже не суйся. Глаза большие, как блюдца. А мне терять нечего!

Не стучась, распахиваю дверь кабинета. В голове уже план уклонения от всего, что может в меня полететь: папки, степлер, тяжелый взгляд. Но зря нагнетаю. Ренат сидит в кресле, телефон прижат к уху. Смотрит в окно, слушает очень внимательно. При виде меня просто кивает.

Это что — «привет»? Меня даже не выгонят?

На цыпочках, пока Лазарев молчаливо слушает собеседника, подхожу к креслу напротив. Сажусь, замираю, не дышу.

— Я понял, — вдруг говорит он, и я подпрыгиваю на месте. Голос спокойный, но в нём сталь. — Мы можем как-то ускорить этот процесс деньгами?

Пауза. Он слушает, смотрит мимо меня, будто где-то за моей спиной вспыхнул пожар. Челюсть напряжена, пальцы стучат по подлокотнику — раз, два, три. Снова кивает.

— Я понял. Ладно, на связи.

Отключается, тяжело вздыхает и, отбросив телефон на стол, откидывается на спинку кресла. Кожа на скулах натягивается, пальцы нервно постукивают по подлокотнику.

— Чего тебе, Малинина?

— Где Тимур?

Вопрос банальный, особенно от меня — человека, который две недели подряд видел его только с ребенком. Но для него этот вопрос — как соль на живую рану. Глаза вспыхивают злым блеском, губы сжимаются в тонкую полоску. Таким злым и будто обезумевшим он был всего однажды — когда в клубе увидел синяки на теле своего ребенка.

— У матери, — цедит сквозь зубы.

Значит, угадала… Больше причин, почему Тимура сегодня здесь нет только одна.

— Она вернулась?

— Да. Сегодня с утра. Забрала его и уехала.

— Вы так просто отдали его ей? — шепчу в шоке. — Ему же там…

— Я знаю, Кир, — серьезно произносит он, впервые назвав меня по имени. До этого было веселое «Малинка», «Кириешка», а тут… Кира. — Не отпустил бы — сделал только хуже.

Я… разочарована? Надеялась, что он боролся до конца, а в итоге так легко отпустил?

— Ты же не оставишь его им? — спрашиваю сдавленно, боясь услышать ответ.

— Нет, — чеканит. Сжимает до белых костяшек кулаки. Злится. На себя, на обстоятельства. — Я хочу его забрать. И заберу. Час назад написал заявление в соответствующие органы.

Сколько же времени будет идти это разбирательство?..

— А деньги предлагал?

— Предлагал, — выплевывает, отворачиваясь к окну. — Не взяла.

— Странно… Как ребенка сплавить — ей легко. А вот взять деньги и отказаться от него — нет.

Что движет людьми?

Ренат поднимает ладони, медленно проводит ими по лицу и тяжело вздыхает. Плечи опускаются.

— Я пообещал ему, что не отдам, а в итоге… отдал. Так паршиво, аж напиться охота.

— Отставить депрессивный настрой! — стучу кулаком по столу. — Ты сделал всё, что мог. Наверное. Не знаю. Но один твой поступок, то, что ты уже хочешь вернуть сына, — это о многом говорит. Тимур умный мальчик, он всё поймет.

— Умный, — кивает. — И понимающий. Я его не предам.

Я поднимаюсь со стула, подхожу и обнимаю его — крепко, по-настоящему, как держат тех, кто на грани.

— Всё будет хорошо. Ты справишься. Если надо — я помогу.

— Замуж за меня пойдешь для опеки? — усмехается краем губ.

Ну вот, оживает. Уже глупо шутить начинает.

— Для усыновления достаточно и одного человека, — хмыкаю. — По опыту знаю.

— Чёрт, точно.

Звучит так, будто он даже разочарован, что мы не поженимся.

Я тихонько смеюсь, ладонью приглаживаю его волосы, чувствуя, как напряжение понемногу отступает.

— Вы хороший папа, Ренат Николаевич.

— А сказала бы, что лучший, уже бежала бы домой, получив выходной.

— Ренат Николаевич, вы лучший папа!

— Поздно. Сама не догадалась — иди работай.

— Узнаю вас, — отлипая от него, спешу к столу. Но не на выход — плюхаюсь на диванчик, на котором всегда тусил Тим, раскрашивая или играя. — Сегодня посижу с вами. Составлю компанию.

Так