"Лучший" папа - Виктория Вишневская

мою руку, цепко, до боли.

— Я заберу тебя. И мы будем жить вдвоём. Обещаю.

Он шмыгает носом, вытирает рукавом щёку и будто собирает всю храбрость в кулак.

— Холошо, — упрямо и серьёзно кивает. — Я буду тебя ждать.

Подаюсь вперёд, обнимаю его за маленькие, тёплые плечи. Сердце колотится, как сумасшедшее.

Не знаю, сколько мы так сидим, прижавшись, но эта дура снова начинает барабанить в дверь. Звук злой, резкий, как выстрел. Приходится разорвать объятия, шепнуть Тиму идти собираться. Пока он, глотая слёзы, аккуратно упаковывает свои игрушки и вещи, я открываю дверь.

И цепляюсь за последнюю ниточку надежды.

Алина стоит у порога, зло набирает чей-то номер. Решила вызвать полицию только сейчас?

— Повезло тебе, что линия занята, — шипит Алина, в упор глядя на меня. — Но всё, гудки пошли.

— Он собирается, — чеканю. Она удивлённо вздёргивает брови и тут же сбрасывает звонок. — Оставь его у меня ещё на неделю.

Зачем прошу? Выиграть время? Да. Любой ценой.

— Нет. Он едет домой.

— Я дам тебе денег. Сколько скажешь.

— Дашь, конечно. Будешь платить алименты через суд.

— Ты настолько богатая, что отказываешься от миллионов? Я хочу выкупить у тебя сына.

Прости, сынок, что говорю так, как будто ты товар. Но эта алчная дрянь на деньги не устоит.

Вижу, как в её глазах мелькает смятение: счет идёт на секунды. Она колеблется, почти тянется к этому грязному «да».

— Нет, — наконец цедит сквозь зубы. — Засунь свои деньги куда подальше.

В этот момент в коридоре появляется Тимур.

— Пап, сумку не донёс, — грустно сообщает.

— Сейчас принесу, — выдавливаю.

Алина хватает его за руку, резко, больно, и силком тянет к выходу. По полу гулко стучат его кроссовки. Не смотреть. Не смотреть, черт возьми, не смотреть, иначе сорвусь.

Подхватываю эту проклятую сумку, пальцы белеют от злости. В голове раскалённый туман, хочется швырнуть ей в спину, ударить, остановить, но я лишь протягиваю. С трудом выдавливаю улыбку, подмигиваю Тиму: всё будет хорошо. Я дал обещание. И сдержу его.

* * *

Сижу за столом и не сразу понимаю, что Нестеров уже отключился. Тишина такая, что уши звенят. Я пялюсь на бутылку прокисшего домашнего молока. Как Тимур её из холодильника вытащил, так она и стоит на столе. Рука не поднимается выкинуть. Вспоминаю, как он кайфовал в деревне: босиком по траве, нос в молоке, смех до икоты. И сразу становится плохо — будто кто-то внутри выключил свет.

Вдруг в дверном проёме появляется Малинина. Просто вырастает из воздуха с шуршащим пакетом продуктов.

— Ты откуда здесь? — шепчу, глаза круглые.

— Вы мне сами ключи пару дней назад дали, — нерешительно отвечает, сама меня пугается и машет связкой. — На случай, если вы пропадёте. Пришла — вас сегодня в офисе нет, решила проведать…

Фух. Точно, перестраховался. В тот день, когда она осталась у меня в кабинете и сидела там до посинения, развлекая меня, как тамада, я отдал ей запасной комплект ключей. Вдруг в запой уйду?

У меня никогда его не было, но и сына я никогда не терял.

— Новостей нет? — спрашивает, ставит пакет на стол. Сразу ловко раскладывает продукты, достаёт контейнеры с готовой едой.

Коротко пересказываю всё, что полчаса назад рассказал Нестеров.

— Десятый детский дом, говорите… — Малинина потирает подбородок, пододвигает мне открытый контейнер с салатом, к нему — картошку с мясом.

Жую её картошку, и мне стыдно и благодарно одновременно. Не помню, когда ел в последний раз.

— Хм, есть одна идея…

После этих слов я больше не вижу Малинину весь день.

А на следующее утро, едва я пытаюсь разлепить глаза, она уже скачет у моей кровати.

Нет, ключи я всё-таки у неё заберу…

— Ренат, вставай! — голосит, тормошит меня за плечо.

Сил ноль. Я отворачиваюсь, зарываюсь под одеяло с головой.

— У меня депрессия. Отстань.

— Тогда я еду к Тимуру одна!

Меня будто холодной водой из ведра окатывает. Я рывком сажусь, сердце в пятки, гляжу на довольно улыбающуюся Малинину.

— Ты серьёзно?.. — спрашиваю, не веря.

— Серьёзнее некуда. Собирайся. У тебя десять минут. И надень вещи, которые не жалко.

Не спрашиваю зачем, просто делаю, слушаюсь, в надежде, что Кириешка не пошутила и я реально увижу сына…

Глава 34. Ренат

Стою на улице у подъезда, как солдатик на разводе. Мне хватило десяти минут, чтобы умыться, почистить зубы и одеться. Аж армейские времена вспомнил — но там всё было куда быстрее, чётче, без права на зевок. А я сейчас всё ещё полусплю и вообще не понимаю, в чём дело и почему я уже не в постели.

Напротив подъезда — машина. Немного убитая, в паре мест ржавчина, бампер как будто зубами кто-то погрыз. Старенький кроссовер, типичный рабочий конь: для бездорожья — во, не жалко добивать. А по городу на таком ездить... В таком бы я не решился.

Заднее стекло опускается — и из него выглядывает Ирина моська. Волосы заплетены в две косы, как у ученицы начальных классов. Машет мне ручкой, улыбается.

— Ренатик, доброе утро-о-о!

— Доброе оно было бы, если бы я ещё лежал в постели, — бурчу. — С сыном.

— Садитесь, — приказывает Кира, открывая дверцу пассажирского сиденья.

— Туда?

— Туда, — отвечает коротко, с нажимом в голосе, как будто я уже третий раз переспросил.

— А может, на моей? — киваю в сторону своей крошки. Там явно комфортнее… — И у тебя вообще права есть?

— Есть! — звонко заявляет, аж глаза смеются. — А на вашей машине мы не поедем, жалко. В этой у нас вёдра с краской и валики. Хотите, чтобы мы вашу мега-дорогущую машину запачкали?

— Хочу, — говорю честно, даже не задумавшись, что у этой колымаги в багажнике. Ну не могу я в неё сесть, и всё! — Но я не могу в чужих машинах ездить.

Малинина тяжело вздыхает, будто я семилетний, который носки задом наперёд напялил.

— Ну вы даёте. Хватит капризничать, садитесь.

— Да ладно, систр, — вдруг встаёт Ира на мою сторону. — Давай ему багажник подпортим, чтобы он меньше выёживалcя. В следующий раз точно поедем на этой.

— Ты просто хочешь покататься на тачке Рената Николаевича, — Кириёшка закатывает глаза, а Иришка только хитро улыбается. Раскусила! — Ладно, пока мы тут спорим, теряем время. Давайте быстро перетаскивайте вёдра с краской, валики, швабру.

Меня делают разнорабочим, но я и сам виноват. Хватаю всё железное, шуршащее, тяжёлое — и бегом туда-сюда.

Быстро перегружаю весь инвентарь с одной машины в другую. Сажусь за руль — и наконец-то выдыхаю. Моя. Руль гладкий, привычный.

Малинина устраивается