Ты не сказала о сыне - Юлия Юрьевна Бузакина
— Я тоже хотела быть рядом с тобой. Жаль, что не сложилось.
Он ловит мою руку.
— Пообедаем вместе?
Я быстро киваю.
— Да, конечно. Как только выдастся свободная минутка, я поднимусь к твоей маме.
— Синичкина! — взрывается в ушах гневный окрик Кулагина.
Мне хочется сделать шаг навстречу Андрею. Хочется прижаться к нему, но я почему-то не могу. Вместо этого я бегу вперед, к палате номер два.
Глава 31
Лена
Через пятнадцать минут нас созывают на экстренную планерку. Утренние новости удручают. После ночной атаки загорелась нефтебаза. Взрывом задело пожарную машину, в которой находились спасатели МЧС.
К нам снова везут раненых — согласно новому распоряжению, мы, как ближайшая к месту происшествия больница, обязаны принять пострадавших.
— Немыслимо, — возмущается Романова. — Мы не отделение Скорой Помощи! У нас своих пациентов под завязку.
Главврач Шестаков разводит руками.
— Пока идут боевые действия, нам придется работать в унисон с другими больницами.
Кулагин невесело ухмыляется.
— Кто будет оплачивать переработки?
Шестаков пронизывает его осуждающим взглядом.
— Aliis inserviendo consumor, — произносит резко. — Не слышали о таком, Дмитрий Борисович? Этот латинский девиз символизирует самопожертвование и служение людям. А вы, как я помню, давали клятву Гиппократа?
— Светя другим, сгораю сам, — подмигивает Кулагину проходящий мимо Малинин.
Тот отводит взгляд. Больше никто вопросов не задает.
Я устремляюсь вперед по холлу.
Малинин меня догоняет, ловит мою руку. Взгляды встречаются.
— Лен, обед отменяется. Но как только освобожусь, рванем к сыну.
Я смотрю на него.
— Уверен?
— Уверен. И знаешь… Не накручивай себя, ладно? Мне кроме тебя и Андрюши никто не нужен.
Он на миг сжимает мою руку сильнее, и от тепла его ладони навалившаяся с утра тяжесть отпускает. В сердце вспыхивает робкая надежда на то, что у нас все ещё может сложиться.
Он устремляется вперед, а потом что-то резко выговаривает Наде. Меня вместе с остальными свободными сотрудниками отправляют в смотровую.
…От происходящего у меня перед глазами все плывет. Пять лет назад я попала в госпиталь по распределению, и там творился ад. Кажется, пять лет спустя этот ад внезапно добрался до моей тщательно выстроенной жизни — но мне некогда об этом размышлять, ведь стонущие от боли пациенты с ранениями и обожженными конечностями требуют срочного вмешательства.
Но бок о бок со мной стоит Люда Евсеева, та самая медсестра из отделения кардиологии, что утром предупредила о Наде. И я понимаю, что от реальности не убежать. Ее можно только принять. Пропустить сквозь себя, стиснув зубы, отработать, а потом попытаться выдохнуть.
Нас не учили работать в таких условиях. Но мы давали клятву Гиппократа, и на первом этаже собираются все свободные специалисты.
Кулагин, Малинин, Романова — когда дело касается работы, их разногласия отходят на второй план.
Об обеденном перерыве не может быть и речи. Он у нас с Малининым попросту не совпадает — у него две внеплановых операции, а меня под завязку загружают в отделении.
Когда Малинин работает, он бывает грубым. Опытные коллеги пропускают его грубость мимо ушей, а вот Надя, кажется, в шоке.
Пробегая мимо операционной, я с глубоким моральным удовлетворением замечаю, как она тихо плачет за дверью.
Знаю, неправильно. Но ничего не могу с собой поделать.
Когда я наконец спускаюсь в столовую, там почти пусто. Только Романова восседает за столиком у окна, медленно поглощая кофе, в который щедро добавляет какой-то сироп.
Я ставлю на поднос салат и второе, параллельно набираю маму.
— Мам, как Андрюша?
Она вздыхает.
— Капризничает. Температура снова поднялась. Сбиваем каждые четыре часа.
— Катастрофа… А я даже вырваться на час раньше не могу. У нас снова завал.
— Леночка, работай спокойно. Это вирус. Через сутки отпустит. Просто надо пережить сегодняшний день.
— Мам, как только вырвусь, сразу же приеду, чтобы тебя сменить.
— Ты сама-то как? Всю ночь не спали.
— На автопилоте, — усмехаюсь невесело.
Романова указывает меня жестом на место рядом с ней.
Я напрягаюсь. Нет, я не хочу обедать в компании Тамары Денисовны, но все равно приземляюсь напротив нее.
Она вздыхает.
— Жаркий сегодня выдался денек, да? — спрашивает рассеянно.
Я киваю. Поддерживать разговор нет никаких сил.
— А ты что такая поникшая, Лена? — не унимается Романова.
— У сына всю ночь температура держалась. Едва сбили к утру. Я даже Полину Юрьевну на операцию проводить не успела… Так хотела поддержать Андрея Викторовича, но не вышло.
Она усмехается.
— Это вирус. Машенька на прошлой неделе тоже температурила. Три дня держится высокая температура, а потом все внезапно проходит. Кстати, тебе ещё не сказали? Малинин нашел другую утешительницу.
Сердце пронзает острая ревность.
— Я уже в курсе, — выдыхаю с досадой.
Романова испытующе меня рассматривает, а я с яростью накалываю вилкой салат и второе.
— Лена, а у вас с Малининым близость, когда в последний раз была? — внезапно интересуется она.
Поперхнувшись салатом, я замираю.
— Не было никакой близости, — почти шепчу.
Она изумленно приподнимает бровь.
— То есть?
Я пожимаю плечами. Чувствую себя дурой, если честно.
— Ну, какая близость, Тамара Денисовна? Вы сами посудите! У Малинина мать в тяжелом состоянии, у меня сын….
— А что ты тогда удивляешься его теплым отношениям с Надей, если у тебя с ним ничего не было? Мужчина, он, знаешь ли, существо ведомое. В стрессовых ситуациях ему требуется женское тело. Оно, как элексир, помогает снять напряжение.
Я утыкаюсь в тарелку.
— Если захочет на сторону, никакая близость его не удержит, — произношу глухо. — Вам это прекрасно известно. Чего только стоит интрижка Кулагина с Калининой.
— Кулагин кобель! — фыркает Романова. — Он таким был, когда мы познакомились, таким и останется. А Малинин всегда ратовал за семью. Ты ушами не хлопай, Лена. И обиженку из себя не строй. Уведут у тебя Андрея в два счета. Здесь у нас такие девочки работают — на вид милые, а на самом деле матерые хищницы.
Я подавленно ворочаю вилкой второе.
— Здесь вы правы, Тамара Денисовна. Но я на Малинина вешаться не хочу. Если я ему нужна, пусть меня добивается. А так… я без него пять лет жила, и ещё столько же проживу. Мне его измены ни к чему. Если он мне душу рвать на части будет из-за каждой новой медсестры, то лучше остаться сильной и независимой, чем с таким мужчиной.
Романова вздыхает. Любуется своим маникюром.
— Что ж, как знаешь. Но запомни: за мужчину надо бороться.
Я хмуро смотрю на нее. В чем-то она, конечно, права. Но у меня нет сил об этом размышлять.
В начале шестого я
