После развода. Шанс вне расписания - Марьяна Карпова
Она сжала руль.
— Успели что-то сделать, пока мы были в отъезде?
— Успели, но теперь я в курсе и у меня есть ответный ход. Пожелай мне удачи!
— Нам удачи!
— Да, именно нам. Ты права.
Глава 20
Странный эффект произвела поездка к Петру Алексеевичу. И Вероника, и Артём это почувствовали. Их сближение шло как бы не по прямой, а по спирали. Два шага вперёд, шаг в сторону, иногда шаг назад.
Теперь по утрам Артём не просто варил кофе. Он ставил на её любимое место у окна вторую чашку — тяжёлую керамическую, ту, что она привезла из своей первой поездки. Он узнал, как она любит: без сахара, с щепоткой соли на дне, чтобы убрать горечь. Он не спрашивал. Подсмотрел. И она, приходя на кухню, молча брала эту чашку.
Вечерами они, не сговариваясь, приходили в гостиную. И пусть каждый занимался чем-то своим — они были вместе. Могли перекинуться парой фраз о прошедшем дне. Как-то раз, когда Вероника просматривала каталоги, Артём, не глядя на неё, спросил:
— Как там твой брат? Не собирается снова с инспекцией?
— В Питере. Сказал, что если я не приеду к Новому году, он приедет сам. С полным набором хирургических инструментов.
Артём хмыкнул:
— Пригласи его. Пусть посмотрит, как мы… — он запнулся, подбирая слово.
— Как мы существуем? — предложила она вариант.
— Как мы строим, — поправил он. — Это звучит солиднее.
Она почувствовала лёгкое тепло в груди. Он не боялся показывать их общий мир её брату. Их отношения были далеки пока от тех, что остались в прошлом… И всё же выстраивали старательно новый, учитывая прежние ошибки.
— Хорошо, — сказала она. — Приглашу.
Третьим местом притяжения неожиданно стал спортзал. Вернее, его ещё не было, только намётки и помещение. Артём сам оборудовал на цокольном этаже временный зал со спортивными снарядами, но сам почти не появлялся там. Как-то вечером Вероника, засидевшись над чертежами, почувствовала дикую скованность в плечах. Спустилась вниз, просто чтобы размяться.
Артём услышал музыку и спустился следом. Увидел её, делающую простые упражнения на растяжку на коврике. Взял гантели и начал качать мышцы.
Теперь это повторялось. Раз-два в неделю они оказывались там одновременно. Никаких совместных тренировок, подбадриваний, взглядов в зеркало. Каждый занимался своим, но присутствие другого было осязаемым.
Слышно было дыхание, скрип снарядов. Однажды у неё зажало нерв после неловкого движения. Она замерла, скривившись от боли. Он, не задавая вопросов, отложил штангу, подошёл, положил тёплые, сильные ладони ей на поясницу.
— Здесь?
— Да.
Он надавил, нашёл зажатую мышцу, размял её жёстким, точным движением. Было больно, но потом стало тепло и наступило облегчение.
— Спасибо, — выдохнула она.
— Не за что. У тебя смещён позвонок, чувствуется. Сходи к остеопату.
— Да, надо.
Он убрал руки и вернулся к своим снарядам.
И вдруг Артём вернулся домой поздно, от него пахло чужими духами — дорогими, женскими. Он провёл переговоры с партнёршей по новому фонду, а затем неформальный ужин. Он вскользь упоминал об этом, но запах, чужой запах...
Вероника, сидевшая с книгой в гостиной, почувствовала, как внутри всё сжалось в знакомый комок. Не ревность. Хуже — ожидание боли. Как у собаки Павлова: — звонок — слюна, чужой запах — холод в животе. Она ничего не сказала. Просто поднялась и пошла в спальню. Не хлопнула дверью, а закрыла её тихо, но словно отгородилась.
Артём остался в гостиной. Он понял, хотя и не сразу. Он подошёл к её двери, постоял, не решаясь постучать, потом развернулся, пошёл в душ. Смывал этот навязчивый чужой запах с остервенением — эту тень прошлого, которая могла разрушить всё, что они с таким трудом строили.
Утром за завтраком он сказал, глядя не на неё, а в свою тарелку:
— Больше не будет неформальных ужинов с женщинами-партнёрами. Даже если это сулит миллионную прибыль. Не стоит того.
Она подняла на него взгляд.
— Я не просила.
— Я знаю. Это моё решение. Мой риск управления. Риск потери доверия выше потенциальной выгоды.
Он говорил на языке бизнеса, но смысл был ясен: она важнее.
Она отпила кофе, давая время дрожи в руках утихнуть.
Однажды ночью её разбудил кошмар. Не абстрактный, а очень конкретный: он уходил. Собирал чемоданы в их старой квартире, а она стояла и не могла пошевелиться, не могла сказать слово. Проснулась с сердцем, выскакивающим из груди, в холодном поту.
Она встала, босиком вышла в коридор. Пошла на кухню, налила воды дрожащими руками и тут услышала шаги. Артём стоял в дверях, в одних боксёрах, волосы взъерошены, глаза сонные, но настороженные.
— Что случилось?
— Ничего. Воды захотела.
— В три часа ночи? С лицом, как у призрака?
Он подошёл, взял её за подбородок, заставил посмотреть на себя. Его дыхание коснулось её щёк.
— Кошмар?
Она кивнула, не в силах врать.
— Прошлое?
— Да.
Он выдохнул, отпустил её, прошёлся по кухне, потом открыл холодильник, достал молоко, налил в кастрюльку, поставил греться на плиту.
— Садись.
Он сделал какао- не идеальное, с комочками. Налил в две кружки. Они сидели за кухонным островом в полной темноте, только свет от вытяжки освещал их лица.
— Мне тоже снятся кошмары, — вдруг сказал он. — Только в них не я ухожу, а ты. Навсегда. И я остаюсь в этом доме один. И он превращается в красивую, идеальную, мёртвую коробку.
— Это глупо, — прошептала она, обхватывая горячую кружку ладонями. — Ты же знаешь, что…
— Знание тут не работает, — перебил он. — Страх иррационален. Как твой страх перед чужим парфюмом.
Она не стала спорить. Они пили какао, и постепенно дрожь уходила. Она больше не была одна со своими страхами, а у Артёма были свои демоны, и он не стеснялся ей о них рассказать.
— Знаешь, что меня держит здесь? — сказала Вероника, когда допила. — Не красота дома. Не твоя решимость. Даже не наша общая битва с миром.
— Что же?
— Эти внезапно зарождающиеся ритуалы: чашка кофе утром, вечера в гостиной, твои руки на моей спине в спортзале. Это как якоря, что помогают не сорваться, пережить бурю
Он долго смотрел на неё, его лицо в полумраке было серьёзным.
— Для меня якорь это твой смех. Тот, что слышен редко. И твоя ярость, когда ты защищаешь своё дело. И даже твоё молчание, когда ты думаешь. Всё это — частицы, детали, из них складывается… целое, которое я не хочу терять.
Он не сказал «люблю». Он описал
