Гвоздика лесная - Виктория Александровна Синюк

вечером приезжал к Женьке и задерживался у неё чуть не до самой ночи. Иногда приезжал с Дианкой — и та как-то послушно и грустно лежала на коврике в прихожей в ожидании, пока они наговорятся и натешатся друг другом. Дианкина деликатность была удивительна: собака как будто чуяла, что в этой маленькой квартирке ничего нельзя трогать — ни носом, ни лапой, ни хвостом, а потому тихо лежала у зеркала и только вздрагивала, вела ухом, когда соседи хлопали дверьми, щёлкали замками, поднимались и опускались по лестнице…

Было в этих вечерних встречах что-то по-осеннему щемящее. Стоял конец августа, и за окном быстро темнело. Во дворе было тихо, всё громче задувал ветер. Время от времени Женьке казалось, что в прихожей рядом с Дианкой стоит чемодан, а та его охраняет. Она как бы начеку: не сорвётся ли хозяин в бурную речку чувств, не вздумает ли остаться, нырнуть в это всё с головой? Дианка и сама была не против этого, но воля хозяина была для неё законом, и воля его была другая — а значит, нужно было стеречь именно её. Впрочем, всё это были не столько реальные отношения Дианкиной преданности и Володиной воли, сколько нити интуиции, прошивающие Женькино бессознательное. И всё же была в этом правда — правда о том, что с головой в этой речке Женька купалась одна. Стреляная воробьишка, она могла бы бдительнее глядеть по сторонам, не нырять так глубоко и не задерживать дыхание надолго. Но оперение стреляного воробья, как и бока тёртого калача, плохо к ней «прирастало»…

Через несколько дней после первого разговора об отъезде в магазин неизвестно зачем явился Пётр, причём накануне Женька что-то такое необъяснимо предчувствовала. Он вошёл в зал магазина и сразу выделился среди посетителей своим лоском. Дорогие часы на металлическом браслете как бы невзначай блеснули на запястье. Тонкий бежевый плащ, длинный, с поясом, заказанный когда-то за границей, на фоне «старых вещей» переливался мягким глянцем «стоящей» вещи. Увидев Петра, Женька почти мгновенно соскользнула в своё привычное состояние рядом с ним, почувствовала себя так, как в последние годы чувствовала себя всегда; она — до ужаса нелепая. Как она вообще оказалась здесь, в этом затхлом шкафу для неудачников? Пётр ещё не видел её, стоявшую за колонной в отделе одежды XXL, они ещё не столкнулись взглядами, но магия старых нейронных связей сработала как часы. Женька поникла, съёжилась: она уже привыкла к себе новой — она простилась с той собой! Оказалось — нет… Недалеко от входа в магазин висела одежда для беременных: комбинезоны, платья, джинсы с бандажом… Пётр протянул руку к одному комбинезону, попробовал «джинсу» на ощупь, усмехнулся краешком губ и поднял глаза, стал оглядываться. Женька на ватных ногах дёрнулась с места и, не зная, увидел ли он её, быстрым шагом направилась в подсобку. Там ещё несколько минут её била мелкая дрожь. А вдруг — войдёт? А вдруг — её позовут к нему? Она ни за что не выйдет! Между тем, как ни странно это было ощущать, в этой дрожи не обошлось и без ноток радости: он пришёл, не забыл её, как-то узнал о ней, она что-то для него значит… Зачем ей нужна эта радость, она не знала. Но было в этом что-то тёмно-сладкое: какой-то горделивый шёпот звучал в сердце при мысли об этом визите.

Об этом шёпоте сердца она сказала только мне. Володе Женька раскрыла лишь явную тональность своей «подсобочной» дрожи: неприятие, непонимание, «что ему здесь нужно»… Володя, в свою очередь, лишь коротко удивился, пожал плечами — не более. Этот рассказ не произвёл на него никакого впечатления, как будто Пётр был человеком настолько «прошлым», что и говорить о нём было нечего. Призрак в длинном плаще — подумаешь! Женька даже почувствовала укор совести за то, что не преминула описать Володе блистательный облик этого «призрака». Володе было всё равно. Женьку, с одной стороны, порадовала его уверенность — в них, в себе, в настоящем, с другой… Она не дала себе додумать эту «другую» мысль. Первая «сторона» была абсолютно правдива: это дело прошлое, нет ничего более прошлого, чем это. В одно мгновение, когда они пили мятный чай на тёмной кухне (свет горел только в прихожей, где спала Диана), Женьке захотелось рассказать Володе, как сильно она любила этого «человека из прошлого», какая ни на что не похожая страсть сотрясала её в первые годы отношений с ним. «Где это всё, куда ушло и почему теперь нет на свете никого более чужого, чем он? И не будет ли эта предельная чужесть особой формой близости?» — хотела спросить Женька, как будто Володя что-то об этом знал. Но она чувствовала: спрашивать было нельзя, говорить об этом тоже. Тогда, в переписке, ещё можно было. Теперь — нет. Уже — нет. Тот тайный диалог, который всегда рано или поздно завязывается между двоими, уже начался. В нём уже появились правила и своего рода разметка партитуры: это — можно вывести на поверхность, это — нет, «молчи, рано», «поздно», «не нужно», «можно обойтись и без этого», «зачем ты это сказала?», «почему молчишь?», «как хорошо молчать вдвоём», «какое странное молчание»…

39

«Знаешь, мне бы очень хотелось остаться — остаться в этом. Впервые за долгие годы у меня возникло ощущение, что я дома. Здесь, в этой чужой квартире, там — в твоём доме, в лесу, в этом моём магазине, среди этих старых вещей, которые теперь для меня — как соседи, которые вечно чем-то норовят поделиться, о чём-то поболтать… В трамвае, на дороге, ведущей от дома до работы. Даже на дороге — я дома. О, эти солнечные углы утренних зданий! Ты знаешь, как они теперь для меня светятся? И окна… Как светятся окна! Никогда со мной такого не было — и я не хочу, чтобы это заканчивалось. Я прислушиваюсь к себе: как долго это продлится? Может ли всё это не заканчиваться никогда, а только менять золотистую шкурку, линять, каждый раз перерождаясь во что-то новое, ещё более удивительное? Когда в ответ на эти вопросы во мне поднимается волна, я слышу в её плеске счастливое «бесконечно», «всегда», «да»… Это «да» она перекатывает, как камешек, шлифуя его до блеска, каким не блестит и само золото. А в это время что-то в глубине — там, очень и очень глубоко — говорит иное. И это не столько «нет», сколько протест