Гвоздика лесная - Виктория Александровна Синюк

передало хороший прогноз на выходные, и Женька решила, что поедет на последние выходные к Володе именно в этом сарафане. Чтобы он не казался слишком меланхоличным и «прощальным», она решила купить к нему бирюзовый поясок, вполне легкомысленный и летний. Женька с детства любила бирюзу. Мама всегда говорила, что этот цвет очень ей подходит — её светлым глазам, волосам, всему её нежному облику. Что ж, это и впрямь было так. Женька была рождена для бирюзы. Но как редко она себе её позволяла, считая этот цвет детским, наивным, девичьим!

Готовясь к свиданию, она стояла у зеркала: чёрный сарафан без пояска всё же немного «взрослил» её. Если не улыбнуться, зеркало и вовсе примет тебя за статную даму, сделает акцент на чувственных плечах, на загорелой шее, на серёжках, на глазах, наконец. Впечатление будет двоякое: этот сарафан то ли прячет тебя, как скрипку в футляре, то ли, напротив, слишком раскрывает. Узкий поблёскивающий ремешок снимал эту антиномию в два счёта: он перетягивал внимание на себя, как бы заставляя сарафан улыбнуться и подчёркивая природную лёгкость его летней натуры. Поверх сарафана можно накинуть короткую джинсовую курточку с потёртостями на груди (Женька любила такие куртки, когда ей было пятнадцать), и наряд получался многоплановым, ни к чему не обязывающим всерьёз.

Налюбовавшись этими «планами», Женька сняла поясок и куртку и снова без улыбки посмотрела на себя в зеркало. Её улыбка была тем, во что неоднократно влюблялись, а влюбившись, старались вызвать её чаще и чаще — и влюблённая Женька, зная свою силу, сама улыбалась тысячу раз на дню. Улыбка смягчала небольшую асимметрию её лица. Без улыбки лицо казалось немного старше, было не таким чарующе миловидным. И если улыбающейся Женьке не давали её тридцати трёх лет, то такой, неулыбчивой и сосредоточенной, можно было дать все тридцать пять. Уловив это не совсем приятное «повзросленье», Женька хотела было вспугнуть его улыбкой, но удержалась и всмотрелась в своё отражение… Такое уж ли это достоинство — казаться моложе своих лет? Эта мысль, достигшая отметины «сто» на стобалльной шкале женской ереси, мелькнула в сознании и растворилась в зеркале. Старое трюмо, прочитавшее на своём веку не одну тысячу мыслей, изумилось этой крамоле и таки попробовало вызвать омолаживающую улыбку. Снова не вышло. Тогда оно переключилось на глаза: так странно и так интересно поймало солнечный свет в прихожей, что цвет Женькиных глаз вдруг заиграл в нём каким-то новым оттенком зелёного — что-то вроде цвета ещё не раскрытой почки тополя… Восхитившись этим ходом визави, Женька всё же улыбнулась — но как-то по-новому, с какой-то весенней хитрецой, с каким-то тайным зреющим замыслом… Так улыбаются то ли в Лувре, то ли в галерее Уффици, то ли в Эрмитаже… Зеркало зыркнуло на неё с ещё большим интересом. Ничья. Перед женщиной, сумевшей перехитрить его без косметики, без парикмахера, без дорогих вещей и украшений, зеркало снимает шляпу…

42

Весеннюю тему подхватил сон, и в эту же ночь, под утро, Женьке приснился весенний город. Это был не её город, а какой-то чужой. Да, он был похож на новые окраинные районы её города — хорошо благоустроенные, чистые, ровные, — но во сне Женька точно знала, что это другой город. Совсем новый, как будто недавно построенный среди незнакомых просторов. Город был ухоженный, ветреный, геометричный. Всюду стояли высотные здания с большими переливчатыми окнами. Вместе с тем здесь не было ощущения бетонного «муравейника» и тесноты, со всех сторон сжимающей тело. Здания отражали солнечный предвечерний свет и казались ласково-жёлтыми. Куда ни пойди — широкие улицы, по которым хотелось лететь с какой-то весенней надеждой в сердце, как это бывает солнечным апрельским днём, когда случилось долгожданное тепло и ты идёшь, идёшь по городу и не можешь остановиться, потому что силы не заканчиваются, а, наоборот, прибывают от этой ходьбы, у которой нет никакой цели, помимо неё самой. Однако в этом солнечно-голубом городе, продутом весенним ветром, Женька чувствовала себя противоречиво. Ей нравился этот город, нравилось идти по высокому мосту над проезжей частью, нравилось запрыгивать в троллейбусы и выпрыгивать из них там, где захочется. Но в этом городе она, кажется, никого не знала. Людей на улицах было совсем немного, и Женька не обращала на них никакого внимания — до того она была поглощена этим странным чувством новизны и весенней тревоги. Вместе с тем она как будто бы чувствовала, что вот-вот должны появиться какие-то знакомые — то ли новые, здешние, то ли старые и откуда-то спешащие к ней. Скоро она их встретит, и будут это люди такие же молодые, воодушевлённые этим городом и этой весной, как она. А где же Володя? Неужели она тут без него? Женька думала об этом, идя по мосту и глядя по сторонам не только любопытными, но и ищущими глазами. Женькины собственные шаги и ветер, продувающий мост, сказали ей, что Володи здесь нет и что он ничего не знает про этот город. Ей стало как-то одиноко от этих звуков, но не слишком, словно ей и так было понятно, что в этом городе Володи нет и он где-то очень далеко. В этот самый момент, когда звук одиночества легонько кольнул её сердце, ей встретились те самые знакомые. Двое мужчин, и с одним из них — молодая светловолосая женщина с грудным ребёнком, светловолосым зеленоглазым мальчиком, щекастым крепышом. Они стояли у перекрёстка, рядом с машиной. Женьке приветственно посигналили — и она проснулась, так не узнав, куда они все вместе, в том числе и этот малыш, поедут. Но, казалось, — туда, за город, где всё было голубым, ветреным, бесконечным…

Этому сну Женька не придала никакого значения, но запомнила его. Запомнила, как ей казалось, для того чтобы не терять это волнующее чувство весеннего ветра, солнечного дня и почти безлюдного городского простора. Неожиданное явление весны в осеннюю ночь она объяснила себе весенними мыслями у трюмо и больше ни о чём таком не думала. Последние выходные с Володей были уже на пороге, и нужно было спешить. Собраться. Собраться с мыслями — взять нужные, разобрать ненужные и оставить их дома, снять с себя и с происходящего все ожидания, разоблачиться до такой лёгкости, чтобы её хотелось заземлить, а она всё никак не заземлялась. И ради Бога, милая, достаньте из вашей дорожной сумки все маршрутные карты будущего, чтобы не было перевеса, за который на этой таможне можно очень дорого заплатить.