Страдать в тишине - Келси Клейтон

ванильными нотками. Он не отрывает от меня взгляда, поднимает мою руку со стеклом и приставляет его к своей шее.

— Я всю жизнь прожил среди крови, принцесса, — говорит он, проводя осколком по своей коже и разрезая правую сторону шеи. — Ты меня не пугаешь.

Я смотрю, как его кровь течет из пореза и исчезает под пиджаком, но не раньше, чем успевает окрасить белый воротничок рубашки. Сглотнув, я перевожу взгляд на его глаза и вижу, что его зрачки расширены. Пока я нахожусь в трансе, в который меня погрузил Кейдж Мальваджио, он снова двигается, на этот раз вонзая иглу мне в руку. Когда он нажимает на поршень, я мгновенно слабею. Все становится расплывчатым, и мне трудно держать глаза открытыми. Та малая толика сил, что у меня была, исчезла. Стекло выпадает из моей руки, и я начинаю падать вперед. Кейдж подхватывает меня на руки и шепчет что-то, чего я не могу разобрать, пока все вокруг не гаснет и я не проваливаюсь во тьму.

Я была почти свободна.

Я не сентиментальный человек. Никогда им не был. За последние двадцать четыре года я не испытывал ни унции сожаления ни об одном своем поступке. Обо всех убитых мною мужчинах. Обо всех пытках, которым я их подвергал. Каждый раз — без чувства вины. Я однажды ходил к терапевту, думал, может, я социопат. Она была очень умной молодой женщиной, с более чем достаточной квалификацией, чтобы поставить мне диагноз, и хотя я уверен, она считала меня конченым психом, она сказала, что способность чувствовать утрату отца исключает это.

И все же я известен как эмоциональная черная дыра. Так объясните мне, почему я мечусь взад-вперед перед спальней Саксон, впиваясь ногтями в ладони, пока жду, когда доктор закончит с ней?

Вид крови — для меня дело привычное. Я буквально вырос среди смерти и разрушений. Я стоял в душе и смотрел, как вода смывает с моего тела последствия убийства моего отца. Но вид ее крови? Этого я не хочу видеть больше никогда. Не так.

Я поднимаю голову и расправляю плечи, когда выходит доктор Ферро. Он пожилой мужчина, под шестьдесят, которого мы много лет держим на контракте. Один из лучших в стране, и он серьезно относится к конфиденциальности.

— Порезы не были смертельными, но были глубокими, — сообщает он мне. — Я наложил швы, ввел жидкости, а также поставил зонд для кормления, как вы просили.

— Спасибо, Антонио.

Он коротко кивает.

— Она в очень плохом состоянии, мистер Мальваджио. Я согласен с вами, что седация на данный момент необходима, но, пожалуйста, помните, что это не может длиться долго. Мышечная атрофия станет проблемой, если вы будете держать ее в постели слишком долго.

— Я понимаю, — отвечаю я.

Последнее, что я планирую — обсуждать с ним что-либо, кроме медицинского состояния Саксон, и, думаю, он понимает это, заканчивая разговор на этом.

— Пусть кто-нибудь введет ей еще жидкости через несколько часов, а завтра я вернусь, чтобы осмотреть ее и ввести еще лекарств.

— Так и сделаем. Спокойной ночи, док.

— Спокойной ночи, сэр.

Когда он уходит, я обнаруживаю, что стою, прислонившись к дверному косяку, и просто смотрю, как Саксон спит. Ее кожа бледная, почти сливается с белой марлей, обмотанной вокруг ее предплечья. Я знал, что она отказывается от еды, но понятия не имел, что все настолько серьезно. Должно быть, она потеряла фунтов пятнадцать с тех пор, как попала сюда. А для того, кто и так весил едва ли сотню, это проблема.

Ее черные волосы разметались по подушке, лишенные той живости, что была в них раньше. Даже во сне я вижу темные круги под глазами и впалые щеки. Она едва напоминает ту женщину, за которой я наблюдал в клубе той ночью. Ту, что встретила мой напряженный взгляд с такой уверенностью, какой я от нее и ожидал.

Моя челюсть подергивается от голоса внутри, твердящего, что это я во всем виноват, но я не позволяю ему задержаться надолго. Я закрываю за собой дверь и запираю ее, на всякий случай, прежде чем направиться в свой кабинет. Однако, войдя внутрь, я стону, застав Нико с Бени.

— Как там наша «королева драмы»? — спрашивает он.

Я игнорирую его и сосредотачиваюсь на Бени.

— Ей нужно регулярно проверять уровень жидкости. Я хочу, чтобы этим занимался ты. Не перепоручай никому другому. Я недостаточно им доверяю.

Он послушно кивает.

— Сделаю.

— Я просто немного удивлен, что она уже пыталась покончить с собой, — снова встревает Нико. — Я думал, она будет покрепче.

Я опираюсь на свой стол, и уголки моего рта подергиваются. Это непроизвольно. Улыбка, с которой я не в силах бороться, прокручивая в голове последние несколько часов.

— Она сильная, — говорю я им. — Саксон Форбс — чертов огонь, отказывается играть по нашим правилам.

Нико скрещивает руки на груди.

— Не уверен, что понимаю.

Конечно, не понимает. Он просто ходячее недоразумение.

— Она была готова умереть, лишь бы нас поиметь, — поясняю я. — Она даже сильнее, чем я думал.

Бени хмыкает.

— Маленькая маньячка-камикадзе.

Я тихонько усмехаюсь.

— Именно.

— Ну, если хочешь знать мое мнение, я думаю, надо было дать ей закончить начатое, — говорит Нико, будто обсуждает погоду или выбор клюшек для гольфа.

Моя рука с силой сжимает край стола.

— Именно поэтому твоего мнения никто не спрашивает, блять.

— Тише, парень, — шутит он, и желание врезать ему по лицу становится только сильнее. — Я просто констатирую факт: он молчит. Он не требовал вернуть ее и не настаивал на переговорах. Вообще никакой реакции. Почти как будто он не воспринимает это всерьез.

Как бы мне ни было больно это признавать, он прав. Прошла неделя с тех пор, как мы забрали Саксон и лично доставили письмо, объясняющее Далтону условия ее возвращения. Я ожидал ярости. В конце концов, он всегда вел себя так, будто она — его гордость и радость. Но вышло наоборот — ему совершенно все равно.