Измена. Круиз для одинокой жены - Кира Арден
Ирина Валерьевна поднимает на меня глаза.
— Вы понимаете, что такая оговорка обычно делается через адвоката?
— Я понимаю. Я предпочитаю говорить сама.
Она тихо улыбается, одним уголком рта, и записывает.
— Спасибо, Елена Александровна. Подпишите протокол. Мы с вами ещё увидимся.
Я выхожу из кабинета в начале седьмого вечера. В коридоре — пусто, столовая уже закрыта, пахнет только пылью и лаком ламп. Я спускаюсь по широкой лестнице, прохожу сквозь турникеты на выход. На улице — солнце. Низкое, рыжее, августовское, клонящееся к реке.
Я сажусь на лавочку в маленьком сквере рядом с прокуратурой и первый раз за день ем по-человечески: покупаю в киоске самсу с капустой и бутылку минеральной воды. Самса обжигает пальцы, вода — холодная, с пузырьками. Рядом, на соседней лавке, сидит пожилой мужчина с такой же самсой, и мы переглядываемся и коротко улыбаемся друг другу — без повода.
Мой телефон в кармане вибрирует.
Сообщение. С незнакомого номера.
«Ты сломала мне жизнь, сука. Ты об этом пожалеешь. Я уничтожу твою репутацию. Я сделаю так, что тебя не примут ни в одну мастерскую в этом городе. Твоя подружка из Вертоградовского дома, которая давала тебе рекомендации в два союза, — моя крёстная мать. Один мой звонок — и ты никто. Диана».
Я перечитываю это сообщение два раза. Потом открываю скриншот, сохраняю. Пишу короткий ответ:
«Диана, скриншот этого сообщения я уже сохранила. Сейчас вы пишете мне под протокол текущего уголовного дела, где вы являетесь фигурантом. Каждое ваше сообщение — новый эпизод. Вашим крёстным матерям и прочим знакомым передайте, пожалуйста, что времена, когда одним звонком разрушали жизни, закончились. Это просто факт».
Отправляю. Блокирую номер.
И в эту же секунду — телефон вибрирует ещё раз. Опять Диана, с третьего номера. Я почти нажимаю «удалить, не читая», но останавливаюсь.
«Лена. Это последнее. Не отвечайте. Я знаю, что я для вас сейчас. Я не извиняюсь, для извинения уже поздно. Я просто впервые за полгода скажу одну вещь вслух. Артём не любил меня ни одной минуты. Я его тоже не любила. Мой отец хотел, чтобы его холдинг стал нашим, и я в этой сделке была приложением — как мили на старой бонусной карте, которые отец отдаёт в нагрузку к крупному переводу. Я согласилась, потому что в тридцать четыре я уже не умею разговаривать со своим отцом по-другому. Это не оправдание тому, что я сделала на стройке. Это просто чтобы вы понимали, с чем я жила. Никольская».
Я сижу с самсой на коленях и читаю это сообщение три раза.
Мне не становится её жалко. Мне не становится теплее. Преступление, которое она совершила — настоящее, и за него она ответит по статье. Но впервые за всю эту историю я вижу за её фигурой какой-то живой контур, а не плоский силуэт «дочки миллиардера». Девочка, которая в тридцать четыре года не умеет разговаривать с собственным отцом — это не «злодейка». Это очень одинокий человек, который выбрал плохой способ быть нужным.
Я думаю минуту, потом пишу ответ:
«Прочитала. Удачи вам, Диана».
Блокирую и этот номер. Доедаю самсу.
Ещё через десять минут приходит ещё одно сообщение. С другого номера. Тоже незнакомого.
«Лена. Это Игорь. Я не буду просить прощения — я его не заслужил. Я только хотел сказать тебе одну вещь. Мне вчера, в четверг, позвонила Катя. Она в панике. Её выгоняет съёмщик из квартиры, ей негде жить, у неё долги. Она хотела, чтобы я приехал с ней вместе куда-то, просить тебя о помощи. Я отказался. Я сказал ей, что если она ещё раз окажется рядом со мной, я сам позвоню тебе и предупрежу. Я знаю, что тебе это, наверное, уже неинтересно. Но мне было важно, чтобы ты знала: я не пойду с ней никуда. Я уезжаю послезавтра в Алматы, нашёл там работу удалённого разработчика в благотворительном фонде. Попытаюсь хоть что-то делать правильно. Живи, Лена. Я правда желаю тебе счастья. И. никогда больше тебя не побеспокою».
Я сижу на лавочке с самсой в руке и долго перечитываю это сообщение. В какой-то момент я замечаю, что у меня по щеке катится слеза — не от боли, а от какой-то очень старой, наконец отпустившей усталости.
Я пишу в ответ одну строчку:
«Спасибо, что не пришёл с ней. И спасибо, что написал. Пусть у тебя получится, Игорь. Я правда желаю».
И отправляю.
Больше от него сообщений в моей жизни не будет.
Про Катю в этот вечер я узнаю ещё одну вещь — сама, без её участия и без участия Игоря. Ольга Юрьевна, ассистентка Виктора Николаевича, поздно вечером сбрасывает мне ссылку в рабочий чат: в одной из московских деловых газет — короткая заметка про то, что «маркетинговое агентство „Bright Voice“», где работала Катерина Анисимова, сегодня утром аннулировало её контракт по причине «несоответствия корпоративной этике». В комментариях под заметкой Катя написала истерическое сообщение в три абзаца про «несправедливость мира». Ольга Юрьевна ничего не пишет, только присылает ссылку и смайлик в виде поднятого подбородка.
Я не открываю комментариев. Я открываю окно, высовываю лицо в прохладный вечерний воздух и делаю длинный-длинный выдох.
Их имена — каждое в своём ящике памяти — ложатся рядом: не прощённые, не наказанные, просто оставленные позади.
Я думаю об Артёме. Он за эти десять дней написал мне три раза. Я не ответила ни разу. Не потому, что не хочу. Потому что — пока — рано.
Завтра у меня выходной. И впервые за полгода я не знаю, чем его займу.
Глава 16
Первые две недели после прокуратуры я почти ни с кем не разговариваю.
Не потому, что мне плохо. Мне как раз впервые за полгода не плохо. Просто я понимаю, что если сейчас я с кем-то заговорю, то потом не смогу остановиться: расскажу всё, всем, до самого дна, и у меня внутри уже не останется ничего своего. А мне впервые в жизни хочется оставить себе что-то, что не пройдёт через чужие уши.
Поэтому я выкручиваю режим: подъём в семь, контрастный душ, тосты с авокадо, в восемь сорок я уже в бюро. До семи вечера — переписки, сметы, замеры на трёх наших объектах,
