Важнее слов - Миа Шеридан
– Лесть в этот раз не сработает, – ответил я.
Она посмотрела, как я довольно ухмыляюсь, резко повернулась и быстро вышла из спальни.
Я поднялся и встал в дверях, наблюдая за тем, как она схватила сумочку с дивана и направилась на выход.
– Спасибо за воспоминания, – бросил я язвительно.
Она медленно повернулась, вся пышущая злобой, схватила пустую бутылку от виски, что стояла на столике рядом со входом, и метнула в меня. Я пригнулся, бутылка чуть меня не задела, врезалась в стену позади кровати и разлетелась на осколки. Хлопнула входная дверь. Я засмеялся. Любит поскандалить, а?
Но мой смех вскоре угас, стоило мне взглянуть на нотные листы. Мое сердце ухнуло, как камень в прорубь, когда я увидел, что было на них. Ничего. Я ничего не написал, ни одной чертовой ноты. Я отбросил листы от себя, и они дождем осели на пол. Твою мать! Так я закричал, оседая в кресле. Я поставил локти на стол и схватился за голову.
– Твою мать… – повторил я мягче, пока отчаяние заполняло мою душу. – Сука, сука, сука!
Ты бесполезный идиот. Мне стыдно называть тебя своим сыном.
Он был прав.
Бесполезный идиот. Стыдно называть своим сыном.
Господи, а кому было бы не стыдно?
Я позволил себе посидеть так еще немного, утопая в жалости и презрении к себе, а затем отправился в душ. Я разжевал несколько таблеток от головной боли, пока готовился к душу, морщась от их горечи, с трудом раскусывая их. Я смыл с себя запах секса и алкоголя. Жаль, нельзя было так же очистить и мою душу.
* * *
Благотворительный бал «Музыкальный дар» был уже в разгаре, когда я приехал. Со сцены доносились звуки легкого джаза. Пары танцевали, развевались женские платья в пол, красные, темно-синие, пурпурные. Над головой висели люстры, а запах экзотических фруктов наполнял воздух.
Я постоял немного около входа, праздно озираясь вокруг, и тут увидел лощеную брюнетку с волосами, собранными в хвост. Мое сердце на миг перестало биться, но тут девушка обернулась, и я выдохнул. И почему мои мысли так и норовят вернуться к той девушке, которую я поцеловал в Париже? Это даже немного пугало. Я не вспоминал даже о женщинах, с которыми переспал, а тут до этого даже не дошло. Я с трудом мог припомнить, как она выглядела. Может, в этом все и дело. Может, мне хотелось еще, и во мне просто говорило сожаление о том, что я не испытал ее всю. Я вздохнул. Что ж, это объяснение не хуже и не лучше других.
А может, это Париж так на меня повлиял, та романтическая загадочность, что окутывала Город Огней. По всему выходило, что даже у меня не было от всего этого защиты.
Мимо меня прошла девушка с подносом, на котором стояли бокалы шампанского. Я схватил сразу два и оба выпил сам. Проклятие, как же мне не хотелось тут оставаться. Но тут собирали средства для исследования рака у детей, так что я заставил себя прийти – чтобы напомнить себе, что мир вертится не только вокруг меня и моих идиотских проблем. Я поставил опустошенный бокал на стол позади себя и вновь огляделся. Сквозь толпу я увидел Ларри и Аннетт, они стояли рядом с двумя мужчинами, один из которых был одет в кошмарный цветастый костюм. Я направился к ним.
– Каллен, – приветствовал меня Ларри, отступая, чтобы дать мне вступить в их кружок. – Рад, что ты добрался досюда.
– Ты же знаешь, как я люблю все эти модные вечеринки, Ларри, – сказал я с сарказмом и принял еще один бокал шампанского от проходившего мимо официанта.
– Да, у тебя непростая жизнь, – хихикнул Ларри. – Ты ведь знаешь Андерса Хансона, правда?
Ларри указал на мужчину, который стоял рядом с ним. Андерс был одет в белый приталенный костюм с закатанными по запястья рукавами. Под костюмом виднелись ярко-голубая рубашка и разноцветный галстук.
– А это его помощник, Ральф.
Я перевел взгляд на Ральфа, кивнул ему и снова посмотрел на Андерса. Имя мне было знакомо. Он был критиком в одном из самых известных изданий, посвященных классической музыке. Я не знал его лично, но его репутация шла впереди него. Он прославился своим специфическим пониманием музыки и тем, что был жесток и говорил то, что думает.
Андерс опустил подбородок, приветствуя меня. Выглядел он при этом одновременно заносчивым и утомленным. Он тут же посмотрел поверх моего плеча, как будто в поисках чего-то поинтересней. Вот ведь напыщенный хер.
Я взглянул на Аннетт, которая в ответ вздернула бровь и одарила меня фальшивой улыбкой. Очевидно, она все еще сердилась на меня за то, как я обошелся с ней утром. Но это вряд ли заставит ее отстать от меня. Нужно прекращать напиваться и открывать дверь кому ни попадя.
Я посмотрел на нее без выражения и поднял бокал. От такого Аннетт на мгновение скуксилась, но собралась и ответила мне еще одной фальшивой улыбкой. Мы все тут играли. Притворялись.
– Удивительно видеть тебя сегодня без пары, Каллен, – сказала она.
– О, ты ведь знаешь меня, Аннетт, – откликнулся я. – Я уверен, к концу вечера я это исправлю.
Ее глаза сузились, но затем она посмотрела в сторону, как будто ей вдруг стало неинтересно со мной.
– Что ж… как я и говорил, – Андерс усмехнулся. – Музыка Брентона Конрада была такой плохой, что я бы не стал даже подтираться бумагой, на которой она была написана. – Он от души засмеялся над своей собственной шуткой. – Это был его первый альбом, и я сказал ему, что лучше бы он оказался последним, ведь так будет лучше для всех. Свою рецензию я озаглавил… – Он воздел руки, как будто его словам нужен был выставочный шатер. – «Прямиком из Ада: Отвратительно, Тошнотворно, Вопиюще Ужасно».
Брентон Конрад был начинающим композитором, и, на мой вкус, он был небезнадежен. Его первые работы были довольно посредственными, это правда, и все равно волна злости всколыхнула меня – мне было отвратительно думать, что этот Андерс считает, будто унижать кого-то вот такими словами – это нечто забавное. Я подался к нему, изображая удивление.
– Вопиюще ужасно? Извините, это вы про музыку или про свое облачение?
Я обвел его взглядом с ног до головы, оглядел его сужающиеся книзу брюки и остановился на его
