Еще одна глупая история любви - Кэтлин Дойл
Даже большой.
Хит, который отчаянно требуется для моей карьеры. У меня постоянно есть работа, я пишу под заказ, но после оглушительного успеха в самом начале я была достаточно тщеславна, чтобы думать, будто стану следующей Норой Эфрон или Нэнси Мейерс, буду хладнокровно выдавать классику и грести деньги лопатой. Сейчас я, мягко говоря, немного не дотягиваю до звания «миллионерша – голос поколения».
– Через пару минут подадут закуски, – продолжает Мэриан на сцене. – Было бы очень хорошо, если бы вы прямо сейчас расселись по местам. У нас будет совершенно сказочный ужин, а потом мы повеселимся так, словно нам снова по шестнадцать! А для разогрева вы найдете на каждом столе список вопросов, которые помогут начать общение и создать комфортную атмосферу. Обсудите предложенные темы, пока едите морские гребешки. А теперь развлекайтесь!
Я хватаю Деззи за руку.
– Не могу поверить, что мне придется все это выдержать одной.
– С тобой все будет в порядке, принцесса, – отвечает она, высвобождая свою руку. – Свали их наповал. Если и не шармом, то своим знаменитым зловещим взглядом.
– Я уже жалею, что приехала.
– Так, вот наш стол, – говорит Дез Робу, указывая на ближайший стол на восемь персон, где уже тихо сидят мужчина, основавший хедж-фонд, и Чаз Логан, самый забавный парень из нашего класса.
– О Боже, у тебя Чаз и миллиардер? – хнычу я, несмотря на то что мне тридцать три года. – Круто! Я завидую!
Дез осматривает помещение.
– О, я думаю, что у тебя за столом будет интересно.
Я слежу за ее взглядом, и мой собственный взор останавливается на столе меньшего размера у боковой стенки шатра, рядом с пляжем. Над столом висит знак в форме чайки, и на нем значится: «Стол 8».
И там в одиночестве сидит Сет Рубинштейн.
У меня перехватывает дыхание и болезненно сжимается пищевод.
– О, черт побери, – шиплю я.
Глава 2. Сет
Мне так весело. Я люблю такие мероприятия.
Наш вечер встречи выпускников идет уже час и пятнадцать минут, я успел вкратце обсудить последние десять лет с Глорией, с которой мы вместе сидели на химии и проводили опыты, и ее парнем Эмилем (они работают художниками-декораторами в Голливуде и только что завели собаку). Я посмотрел двадцать фотографий ребенка Майка Уилсона (очень милый малыш), пригрозил бросить Мэриан в океан (я люблю Мэриан, и выглядит она отлично), еще я выпил два крафтовых коктейля, названных в честь нашей школы (совершенно восхитительные), и посмотрел кусок матча с участием «Молнии» на телефоне Лорена Хеймана (я не фанат хоккея, и, как я думаю, Лорен принял меня за кого-то другого, и мне это в нем нравится).
Сейчас я сижу в одиночестве за столом на восемь персон, потому что в отличие от других моих бывших одноклассников, которые продолжают слоняться по территории, я с уважением отношусь к столь тщательно спланированной Мэриан программе мероприятия. Кроме того, если ты первым оказываешься за столом, то можешь наблюдать реакцию всех остальных, когда до них доходит, что им весь вечер придется с тобой разговаривать.
Я ловлю от этого кайф.
И вот я вытягиваю ноги, сидя спиной к божественному Мексиканскому заливу, попиваю свой «Палм-Бэй-Подготов-тини» и постукиваю стопой в такт первым аккордам песни «Маргаритавилль», ожидая тех, с кем мне придется разделить ужин.
Из хлебной корзины торчат хрустящие плетеные хлебцы с пармезаном: таких можно съесть очень много – ням-ням, – я хватаю один и вгрызаюсь в него. Крошки сыплются мне на грудь – вот незадача!
Стряхиваю крошки с пиджака, поднимаю голову, и у меня внутри все переворачивается.
Я вижу Молли Маркс, которая стоит в тени растущей в горшке пальмы и в ужасе смотрит на меня.
Я не видел ее пятнадцать лет.
С того вечера, когда мы расстались.
Точнее, она разорвала со мной отношения без какого-либо предупреждения, и это поразило меня так, что я переживал еще долго: все годы, что учился в колледже, а иногда и на юридическом факультете – зависело от того, сколько пива «PBR» я выпил.
Быстро засовываю остатки хлебца себе в рот и встаю с широкой улыбкой на лице, продолжая жевать, потому что Молли не заслуживает, чтобы ждать, пока я проглочу хлебец.
– Молли Маркс! – кричу я, широко раскрывая объятия, словно нет никаких причин, мешающих ей крепко обнять меня и похлопать по спине, как старого товарища. Я – Сет Рубинштейн, адвокат, и я собираюсь утопить ее в своей знаменитой харизме.
Она стоит на том же месте, склонив голову набок, и смотрит на меня как на дебила.
Да, я на самом деле дебил, признаю. Но милый дебил, а Молли это трудно понять и переварить, потому что она жестокий и холодный человек.
– Эй, хватит заставлять бедного парня ждать! – кричу я. – Давай, иди сюда, Маркс!
Она неохотно оказывается в моих объятиях и осторожно похлопывает меня по плечу – тап, тап, тап, словно если она прикоснется ко мне больше чем одним пальцем, то рискует подхватить какую-то венерическую болезнь.
У меня нет венерических болезней. Я проверялся перед прилетом сюда. На всякий случай.
Притягиваю ее поближе к себе.
– Эй, давай-ка добавь немного нежности, будь добра, Марки Маркс. Я же твой старый друг Сет Рубс.
– Кто? – спрашивает она, сделав морду кирпичом.
Я смеюсь, потому что намерен излучать непринужденную приветливость и при этом показать себя очень холодным чуваком, которого совершенно не беспокоит ее присутствие. А Молли всегда была потешной и прикольной с теми немногими, до которых она снисходила и с которыми разговаривала.
– Не могу поверить, что ты приехала на это гульбище, – говорю я, отступая на шаг назад, чтобы на нее посмотреть. Она не приезжала на наши встречи выпускников через пять и десять лет после окончания школы, что абсолютно никого не удивило.
– Я тоже. – Она вздыхает с видом пресыщенной и утратившей вкус к жизни женщины, когда-то такие ее вздохи сводили меня с ума.
– Выглядишь потрясающе, – говорю я ей.
Конечно, подобное обязательно нужно сказать человеку, с которым встречаешься на вечере выпускников средней школы, но в ее случае это правда. У Молли все еще те же длинные, густые, темно-каштановые волосы, спускающиеся до задницы, и поэтому она выделяется среди остальных выпускниц «Палм-Бэй», которые носят стрижки или высокие прически. Она даже выше, чем я помню, у нее отпадные ноги, которые прекрасно видны. На ней короткое тонкое
