Там, где мы настоящие - Инма Рубиалес
Мне хочется поддаться комку в горле, разрыдаться и изо всех сил обнять его.
Но я сдерживаюсь.
Между мной и отцом всегда стояла эта стена.
– Привет, – говорю я.
– Ты вернулась, – отвечает он, оглядывая меня с головы до ног, словно не верит, что я и правда здесь, или хочет убедиться, что со мной ничего не случилось там, вдали.
– Я вылетела, как только Бренна позвонила. – Молчание и взгляд отца убивают меня. Я поворачиваюсь к ней в жалкой попытке спастись. – Что говорят врачи? Когда он поправится?
– У него хлыстовая травма шеи, сломаны рука и несколько ребер. Сделали обследование, и, если все пойдет по плану, завтра выпишут. Потом нужен будет постельный режим. Никакой работы в таком состоянии. Врач был предельно ясен на этот счет. – Бренна произносит это с особой интонацией, искоса поглядывая на отца, из чего я делаю вывод, что они уже успели поспорить на эту тему. Неудивительно. Он всегда был трудоголиком. – Как ты сама? Хочешь есть? Наверное, вымоталась с дороги.
Я качаю головой. Мне до сих пор кажется – стоит что-нибудь съесть, и меня вывернет наизнанку.
Улыбка Бренны дрожит после моего отказа. Возможно, она надеялась, что я соглашусь, и это даст ей повод оставить нас наедине. Как бы то ни было, я рада, что она не уходит. Я поворачиваюсь к отцу, он все еще смотрит на меня. Сама не знаю, что заставляет меня сказать:
– В доме Ханны и Джона случился пожар. Загорелся камин на верхнем этаже. – Я не вдаюсь в подробности, как это произошло: Майку и так хватает чувства вины.
Я ожидаю увидеть на лице отца какие-то эмоции.
Ужас. Беспокойство, может быть. Он на мгновение замирает. Потом только хмурится:
– Все целы?
– Да, успели выбраться.
– Ты тоже была внутри, когда это случилось?
Я киваю.
Он переключается на Бренну.
– Я всегда знал, что эти дома небезопасны. Стоят посреди леса, большинство из них деревянные. Представь: кто-то бросит окурок на землю, начнется пожар – и все поселение выгорит дотла. Катастрофа. – Он говорит об этом так холодно, так механически, что трудно поверить – речь о доме тех, кто когда-то был его близкими друзьями. Будто ему все равно. Будто он ничего не чувствует. В его голове только факты, нормы безопасности, инфраструктура, стройматериалы. Людей там нет. – Это одна из причин, почему я всегда хотел убраться оттуда. Никогда не понимал…
Вот теперь меня точно стошнит.
Я резко встаю:
– Мне пора домой. Извините.
Бренна растерянно оборачивается ко мне:
– Конечно, милая. Тебе нужно?..
Я не дослушиваю вопрос. Вылетаю из палаты, бегу в ближайший туалет, падаю перед унитазом и исторгаю все, что было в желудке. Потом сползаю спиной по стене и начинаю рыдать.
Черт.
Черт, черт, черт, черт.
Что я здесь делаю?
На что я вообще надеялась? Как еще отец мог отреагировать на пожар? Неужели я была настолько наивна, что думала – он проявит хоть каплю беспокойства о семье, которая с такой теплотой приняла меня несколько месяцев назад? Неужели я думала, что у него остались хорошие воспоминания о маминой деревне? Этот ледяной взгляд, когда я рассказала о произошедшем, то, как он сразу переключился на критику финской инфраструктуры, вместо того чтобы подумать о том, какая могла случиться трагедия… Меня просто мутит. Это же дом Ханны и Джона. Место, где хранятся воспоминания – и их, и наши. Место, которое мама обожала. Где она жила, где тоже была счастлива. И оно могло превратиться в пепел.
А отцу все равно.
Зря я сюда вернулась.
Но что, если бы я не приехала, а случилось что-то серьезное?
Когда наконец нахожу в себе силы подняться, я плетусь к раковине, опираюсь руками о края и смотрю в зеркало. Как и ожидалось, я выгляжу паршиво: круги под глазами, спутанные волосы, измученное лицо, бледная кожа. Умывшись, я собираю волосы и поправляю одежду, прежде чем выйти. Я чувствую себя грязной, мне неуютно в собственной коже. Раньше толстовка Коннора хоть как-то утешала, но его запах давно выветрился.
У меня ничего не осталось.
А прошел всего день.
Вернувшись на парковку, я сомневаюсь, стоит ли писать Майку. Вдруг он передумал и уехал – не хочется создавать неловкую ситуацию, вынуждая его возвращаться за мной. Однако вскоре замечаю его машину вдалеке. Когда я сажусь на пассажирское сиденье, Майк что-то проверяет в телефоне.
– Как все прошло?
– Мы можем поехать? – прошу я вместо ответа, закрываю дверь и пристегиваюсь.
К счастью, и на этот раз он не настаивает на расспросах.
Всю дорогу я смотрю в окно. Особняк папы и Бренны находится за городом, в дорогом закрытом поселке. По пути туда мне открывается вид на пляж и высотки, затянутые стеклом. Начинается лето, так что Майами, и без того туристический город, сейчас переполнен еще больше. Майк опускает стекло проветрить машину, пока не включился кондиционер – жара стоит страшная, – и мне приходится сдерживаться, чтобы не попросить поднять стекло обратно: шум невыносим. Будто три месяца я ходила с заложенными ушами, слыша только важное, а теперь весь гвалт обрушился разом. Мне это не нравится.
Не понимаю, как я раньше это выносила.
Даже в нашем поселке воздух тяжелый, хоть мы и далеко от городской суеты. Майк живет в другом районе, но его номер есть в списке у охраны, так что нас пропускают без проблем. Он останавливается у стен, окружающих особняк, и тут я понимаю, что у меня нет ключей.
Должно быть, они остались в чемодане, в моей комнате в Финляндии.
– Глянь в бардачке запасные, которые ты мне дала. Хотел вернуть, но как-то неудобно было передавать их твоему отцу, – говорит Майк, будто прочитав мои мысли.
Я открываю отделение и действительно нахожу их там. На меня накатывает облегчение. Было бы ужасно возвращаться в больницу.
Я отстегиваю ремень.
– Спасибо, – говорю я пересохшими губами. – И за то, что подвез, тоже спасибо.
– Не за что.
Я открываю дверцу.
И тут же закрываю.
Я поворачиваюсь к Майку. Он тоже выглядит измотанным. Хоть я и видела, как он клевал носом в самолете, сомневаюсь, что ему удалось по-настоящему поспать за последние сутки. И все же он оставался со мной до последнего. Его голубые глаза встречаются с моими. Мы позволяем тишине окутать нас, и оба понимаем – пришло время для этого
