Отец моей подруги - Асия Кравец
Его пульс бился где-то в мозгу. Пять месяцев ада заканчивались. Впереди был небольшой городок, в котором она ждет его. Ждет, просто пока об этом не догадывается.
***
Пять месяцев назад моя жизнь превратилась в сплошной бег. Я бежала, словно белка в колесе, не оглядываясь, подгоняемая первобытным страхом перед человеком, который еще вчера клялся мне в любви. Карим Магомадов не умел проигрывать, а мой уход для него был самым болезненным поражением.
Первым делом я приехала к дому бабушки. Старый, покосившийся забор встретил меня тишиной, от которой стало горько в душе.
Я подошла к крыльцу и замерла перед дверью, наглухо забитой крест-накрест прогнившими, старыми досками. В горле встал ком. Я протянула руку и коснулась пальцами шершавой, холодной древесины. Перед глазами на мгновение вспыхнули картинки из детства. Лучики солнца на кухонном столе, запах ванили и топленого молока, бабушка в ситцевом фартуке, достающая из печи свои знаменитые пышные ватрушки и пирожки с вишней. Тепло этих воспоминаний на секунду согрело меня, но холод реальности тут же вытеснил его.
Я понимала, что оставаться здесь не имеет смысла. Он будет искать. И в первую очередь он придет сюда, в единственное место, которое когда-то было моим домом. Я не могла оставаться здесь и ждать его приезда. Он знает обо мне все. И о бабушке, уверена, тоже.
Немного постояв и мысленно попрощавшись с бабушкой, я отдала дань прошлому и пошла прочь, в сторону проселочной дороги. Мне нужно было исчезнуть так, чтобы даже профессиональные люди Магомадова сбились со следа.
В этом мне помогли его же деньги. Еще в городе, в то утро, я зашла в торговый центр и сняла с подаренной им карты максимально возможную сумму. Я видела, как банкомат выплевывает пачки пятитысячных купюр, и мои руки дрожали. Я чувствовала себя последней дрянью, воровкой, которая забирает плату за проведенное вместе время.
Некрасиво, подло, наверное. Но у меня не было выбора. Без этих денег я была обречена на мгновенное обнаружение. Я знала, что Карим не заметит пропажи этих сумм, для него это пыль. Сначала он бросится искать свою игрушку, свою собственность, которая посмела проявить характер, а деньги для него не имеют значения.
Я меняла автобусы, пересаживалась на электрички, ночевала в дешевых отелях, там, где меня бы не додумались искать.
Бродила по улицам, кутаясь в новую куртку, которую купила на рынке, чтобы меня никто не узнал, если будет искать полиция.
Иногда, в моменты полного отчаяния, в голову проскакивала ядовитая мысль. А вдруг он уже забыл? Вдруг он вернулся к Зайнап, или нашел себе новое развлечение? Эта мысль приносила с собой странную, тихую боль, похожую на нытье старой, но еще не зажившей до конца раны. Было больно осознавать, что он мог так запросто меня заменить. Да, это было бы для меня спасением, но боль это понимание не уменьшало.
И вдруг произошло то, чего я никак не ожидала.
В день, когда должна была наступить менструация, я почувствовала перемену. Не физически, нет. Я почувствовала перемены сердцем.
Менструация не наступила ни на следующий день, ни через неделю.
Я сидела в своей маленькой комнатке, глядя на тест, купленный в аптеке за углом, и мои пальцы дрожали так же, как в то утро у банкомата. Две полоски. Яркие, четкие.
Я уже догадывалась, что происходит. Та последняя ночь. Карим брал меня с такой неистовой силой, будто хотел оставить во мне свой след навсегда. И он оставил. Внутри меня теперь росла его плоть и кровь. Маленький Магомадов или Магомадова, о котором Карим даже не догадывался. Это было и моим величайшим счастьем, и моим приговором. Теперь я бежала не только из-за себя. Теперь я должна была защитить того, кто еще не умел дышать, от человека, который считал, что все мы в его власти.
Я прижала ладонь к еще плоскому животу и впервые за все время заплакала. Не от горя, а от осознания того, что теперь Карим никогда не оставит меня полностью. Часть его уже была со мной. Она росла во мне.
Я ждала ребенка. Возможно, того самого сына, о котором он грезил, ради которого Зайнап пошла на свою безумную ложь, чтобы удержать мужа.
Первым порывом, диким и стихийным, было схватить телефон. Хотелось набрать знакомый номер, услышать его властный голос и просто выдохнуть: «Карим, я беременна».
Мне казалось, что он бросит всё, примчится, подхватит меня на руки и прижмет к себе. Сердце выло от тоски, оно буквально рассыпалось в прах без его ласк, без того, как он собственнически притягивал меня к себе по ночам, без его горячего дыхания у самого уха.
Но я заставила себя остановиться и остыть. Одно неверное движение, и я снова окажусь в золотой клетке. Только теперь стены будут еще выше, а охрана еще бдительнее, ведь в этой клетке будет заперта не только его игрушка, но и его наследник. Я не хотела быть просто инкубатором. Я хотела быть любимой. Нужной. Той, которую понимают и уважают ее мнение.
Заглушив в себе эту ноющую, невыносимую боль, я продолжила свой бег. Четыре месяца я была тенью. Я меняла маршруты хаотично, как заяц, скрывающийся от хищника. Автобусы, попутки, электрички. Я никогда не покупала билеты по паспорту, документы лежали на дне сумки еще с той самой ночи. Я научилась быть незаметной.
Когда пошел пятый месяц, я почувствовала, что силы на исходе. Живот рос удивительно быстро, он стал таким огромным, будто там пряталась двойня. Я решила, что пора остановиться.
«Он уже забыл», — уговаривала я себя, глядя в зеркало на свое осунувшееся лицо. — «Пять месяцев огромный срок для такого мужчины. У него новые контракты, новые женщины, новая жизнь». Как бы я хотела сейчас увидеть его. Но я специально не покупала новый телефон и не лезла в соцсети, чтобы не наткнуться случайно на новость о нем. Не увидеть его в объятиях жены или новой пассии.
Я осела в тихом провинциальном городке. Сняла крошечную квартиру и буквально затихла, как мышь в норе. Целый месяц я выходила на улицу только в сумерках, быстро проскальзывая в магазин за продуктами. Но страх за ребенка стал сильнее страха перед Каримом. Я должна была знать, что с малышом всё в порядке. И мне до безумия хотелось узнать, кто там у меня
