Сделка равных - Юлия Арниева
Графиня Уэстморленд, не отпускавшая мой правый локоть, молчала, но по тому, как подрагивали уголки её губ, я заключила, что выступление леди Уилкс, при всей его вопиющей неделикатности, доставило ей удовольствие, в котором она ни за что бы ни призналась.
Когда мы оказались в сравнительном затишье, у колонны между бальным и карточным залами, леди Уилкс, наконец, отпустила мой локоть и повернулась ко мне с выражением, в котором азарт мешался с тревогой.
— Во-первых, дорогая, вы пахнете гарью, — заявила леди Уилкс без обиняков. — Что случилось?
— Пожар на пивоварне. Ворота подожгли дёгтем.
— Подожгли, — потрясённо повторила леди Уилкс, но через мгновение её лицо снова стало жёстким и сосредоточенным. — Что ж, об этом потом. Послушайте меня внимательно, потому что времени мало. Колин здесь. Я видела его за карточным столом с полчаса назад.
Она поймала мой недоуменный взгляд и быстро добавила:
— Не смотрите на меня так, Сара Джерси не совсем лишилась ума, чтобы рассылать приглашения человеку с такой репутацией. В её списках его нет и быть не могло, это был бы вопиющий моветон. Но он пришёл «в кармане» у лорда Ярмута, этого рыжего дьявола. А Ярмуту Сара отказать не посмеет, он слишком близок к принцу-регенту. Ярмут — игрок, кутила и человек, от которого приличные люди держатся на расстоянии вытянутой руки, а неприличные — на расстоянии вытянутой шпаги. Если ваш муж связался с ним, он потянет вас за собой в такую яму, из которой не вытащит и сам король.
— Я поняла, — кивнула я.
— Это ещё не всё. — Леди Уилкс бросила быстрый взгляд по сторонам, убедившись, что нас не подслушивают. — Сара не то чтобы подстроила всё это специально, но она с восторгом воспользовалась ситуацией. Она хочет зрелищ, дорогая. Она увидела Колина с Ярмутом и уже предвкушает, как вы столкнетесь здесь, на глазах у всего Лондона. Она будет подталкивать вас к этому, потому что для неё это развлечение, а для вас гибель. Скандал с мужем на балу у леди Джерси — это не то, после чего оправляются.
— Я не собираюсь устраивать скандал, — сказала я.
— А он? — леди Уилкс иронично приподняла бровь.
Графиня Уэстморленд, слышавшая каждое слово, вдруг сухо обронила:
— Леди Сандерс, не обольщайтесь на счёт доброты Сары. Она всегда была такой: ещё в детской могла поджечь кукольный дом просто для того, чтобы посмотреть, как красиво плавится воск, а потом сокрушаться громче всех. Для неё этот бал лишь декорация к чужому позору, если этот позор обещает быть захватывающим. Так что держитесь поближе к нам и не позволяйте ей направить вас в сторону карточных столов.
Я не успела ответить, хрупкое уединение нашего угла было бесцеремонно нарушено.
— Леди Уилкс! — раздался откуда-то из-за моего плеча звонкий голос. — Леди Уилкс, идите скорее, вы должны это услышать! Леди Бессборо рассказывает такое о лорде Байроне, что приличной женщине впору лишиться чувств!
Леди Уилкс закатила глаза, сжала мою руку коротким, крепким пожатием, прошептала «будьте осторожны» и была утянута баронессой в толпу.
Графиня Уэстморленд наклонилась ко мне, начала было говорить что-то о леди Каупер, когда взгляд её, скользнув поверх моего плеча, остановился на чём-то в глубине зала, и лицо её чуть изменилось.
— Простите, дорогая, — произнесла она, отпуская мою руку. — Я вижу лорда Гренвилла, мне необходимо переговорить с ним, пока он не засел за карты.
Я снова осталась одна. Жара в бальном зале была невыносимой. Сотни свечей, сотни тел, духота, от которой пудра на лицах дам начинала плыть, а лакеи у дверей украдкой утирали лбы. Мне нужен был глоток воды, или минута тишины, или всё это разом, и я двинулась в сторону буфетной, где, как мне помнилось по словам леди Джерси, стояли столы с прохладительными напитками.
Путь к ним лежал через анфиладу гостиных, и здесь плотность толпы была ничуть не меньше, чем в бальном зале. Музыка доносилась сюда приглушенно, перекрываемая гулом сотен голосов и звоном бокалов. Я лавировала между группами джентльменов, обсуждавших политику, и дамами, замершими в ожидании свежих сплетен. Приходилось то и дело извиняться, ловить на себе мимолетные взгляды и наклеивать на лицо вежливую улыбку.
В проходе между второй гостиной и залом, где накрывали столы, образовался настоящий затор. Я уже видела впереди, над головами гостей, блеск хрусталя и слышала позвякивание посуды, когда чья-то рука железной хваткой сомкнулась на моем локте, и прежде чем я успела вскрикнуть, меня рывком оттащили в сторону, за мраморную колонну.
Я резко обернулась, едва не потеряв равновесие. Колин… Не отпуская мой локоть, он стоял так близко, что я чувствовала тепло его дыхания. Он глядел на меня с улыбкой: обманчиво мягкой, почти заботливой, под которой скрывался хищный, торжествующий оскал. Колин был пугающе красив этом ярком свете, и если бы я не знала, какая чернота скрывается за этим лицом, я бы, наверное, залюбовалась. Сколько он шёл за мной? От самого входа? С того момента, как леди Джерси оставила меня одну? Он выжидал, я поняла это с ледяной отчётливостью: выжидал, пока я отделюсь от всех, как хищник, следящий за добычей, отбившейся от стада.
— Катрин, дорогая, — произнёс он негромко. Одно это слово, его вкрадчивая, хозяйская интонация заставила меня стиснуть зубы. — Ты великолепно выглядишь. Хотя… — он чуть склонил голову к моему плечу, принюхиваясь к волосам, — мне кажется, я чувствую запах гари. Пикник? Или что-то более… увлекательное?
— Добрый вечер, Колин, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно. — Если ты хотел поговорить, самое подходящее место для этого — контора моего поверенного. Мистер Финч будет рад тебя принять.
Улыбка Колина не дрогнула, но глаза изменились. Они стали светлее, холоднее, и в них появился отблеск, который я знала из воспоминаний Катрин, всегда возникал в те минуты перед ударом.
— Финч, — повторил он задумчиво, будто пробуя фамилию на вкус. — Ты всё ещё прячешься за этим ничтожеством? Катрин, милая, когда ты наконец поймёшь, что эта игра закончится? Все эти люди, которые сейчас тебе улыбаются, через месяц о тебе забудут. Ты вернёшься домой. Рано или поздно и мы оба это знаем.
Он произнёс это ласково, как колыбельную, и в этой нежности было больше угрозы, чем в любом крике. Тело помнило эту нежность, помнило, что за ней следовало. И я почувствовала, как где-то глубоко, в самом основании позвоночника, шевельнулся древний страх. Он тянул вниз, требуя опустить глаза, ссутулить плечи и
