Беглая целительница для дракона - Виктория Серебрянская
А де Вер медленно обошел стол и остановился прямо напротив меня. От него пахло сандалом и ледяным холодом. Я заставила себя поднять голову и встретиться с ним взглядом.
— Вы удивительная женщина, Илена, — его голос был тихим, почти нежным, но от его тональности у меня по спине пробежала капелька ледяного пота. — Столько... энтузиазма в заботе о нуждах крепости.
Слова прозвучали изощренной издевкой. И я приготовилась к худшему. Но де Вер замолчал, продолжая буравить меня взглядом еще несколько секунд. А затем, к моему полнейшему изумлению, Арман отвесил мне глубокий, подчеркнуто изысканный и издевательски медленный поклон. Так кланяются королевам... или смертникам перед казнью.
— До ужина, леди Илена, — отрывисто бросил он, развернулся и вышел из зала. Его походка была твердой и уверенной, а полы плаща небрежно взметнулись, когда аристократ скрылся за дверью.
В этот миг тишина в зале стояла такая, что было слышно, как трещат дрова и оседает пепел в огромном очаге. Мы все — и офицеры, и рядовые, и я сама — замерли, прислушиваясь к удаляющемуся перестуку каблуков Армана по каменному полу коридора. Шаги становились все тише и тише, пока, наконец, не раздался глухой звук закрывшейся тяжелой двери в дальнем конце перехода.
И в этот миг будто плотину прорвало.
Зал, мгновение назад напоминавший склеп, взорвался жизнью. Это был не просто шум — это был коллективный выдох облегчения десятков людей, у которых, наконец, развязались языки. Гэррик с грохотом опустил кулак на дубовую столешницу, так что подпрыгнули миски.
— Вот же змееныш, — прорычал он. — Он же нас всех сейчас в уме по виселицам распределил!
Солдаты заговорили все разом. Кто-то яростно задвигал скамьей, кто-то принялся с удвоенной силой кромсать мясо, словно вымещая на еде накопившуюся злость. Офицеры переглядывались, и в их глазах я видела не просто сочувствие, а солидарность, которую чувствуют бойцы, когда их командир не отступил под натиском.
Хорн, все это время сидевший неподвижно, медленно откинулся на спинку стула. Он не улыбался, но его взгляд, встретившийся с моим, был весомым и теплым. Капитан коротко кивнул мне — так, как кивают равному, прошедшему проверку боем.
Я же чувствовала себя пустой оболочкой. Напряжение, которое заставляло держать позвоночник прямым, ушло, и я едва не сползла со стула. Руки, лежавшие на коленях, начали мелко и противно дрожать. Еда на тарелке выглядела чужой, почти ядовитой. Психологический след, который Арман оставил после своего театрального поклона, все еще вибрировал в воздухе, отравляя даже запах свежего хлеба.
— Поешьте, леди Илена, — Гэррик подвинул ко мне блюдо с сыром, и его голос прозвучал неожиданно мягко. — Вы его знатно умыли. Весь Кьельберг теперь только об этом говорить будет. Никто раньше не смел так лордов на место ставить.
Я выдавила подобие улыбки, но кусок в горло все равно не лез. Руки все еще дрожали. Арман не стал скандалить. Он сделал хуже: просто объявил мне войну.
После завтрака, который оставил после себя горькое послевкусие, я вернулась в лазарет. Тильда и Марта уже закончили уборку. Раненых, требующих постоянного присмотра, не осталось: последние двое, лечившиеся дольше всех, ушли в казармы еще вчера. И к счастью, никаких несчастных случаев в крепости не случалось. Так что как лекарь, я осталась не у дел.
Пустые койки со свежевыстиранным, хоть и сероватым от заношенности бельем, выглядели странно. Непривычно. Как оказалось, я успела едва ли не сродниться с тяжелым дыханием и стонами раненых. И теперь тишина лазарета казалась мне искусственной, словно декорация в театре.
Тильда и Марта, ставшие моими постоянными помощницами, постарались на славу: полы были выскоблены до белизны, на полках не было ни пылинки, а инструменты сияли начищенной медью. Но эта стерильность пугала. Пока здесь царил хаос, пока я металась между больными, у меня был «профессиональный щит». Работа не давала возможности думать о глупостях, выматывая до такой степени, что я приходила к себе в комнату, падала на кровать и проваливалась в черноту сна без сновидений. А теперь, когда лазарет превратился в безупречно чистый зал ожидания, я оказалась беззащитной перед собственными мыслями. Запах крови выветрился, уступив место запаху свежевыстиранного белья и резкому, горькому духу сушеной полыни, который теперь казался мне запахом тревоги. И сомнения и страхи нахлынули с новой силой.
Я пыталась занять себя делами. Проверила запасы мазей — их было достаточно. Пересчитала бинты. Перебрала пучки сушеной ромашки и мать-и-мачехи. Просто так, чтобы руки не бездельничали. Но мысли упорно возвращались к де Веру. Его поклон стоял перед глазами, как холодный росчерк пера на смертном приговоре. Что он делает сейчас? Сидит в своей башне? Пишет очередное донесение? Или уже успел «обработать» Марту?
Бывшая камеристка весь день старательно избегала моего взгляда, забившись в самый дальний угол лекарской. Она перебирала ветошь с такой сосредоточенностью, будто от этого зависела ее жизнь, но я видела, как подрагивают ее плечи. Яд сомнений и ложных надежд, впрыснутый Арманом, бесспорно пустил в ней глубокие корни. И я не знала, как выкорчевать этот сорняк, не погубив саму женщину.
К середине дня я совсем извелась. Находиться в четырех стенах стало невыносимо. Безделье сводило с ума, стены давили, а запах трав начал казаться удушливым.
— Крэй, пойдем на воздух, проветримся, — позвала я, отбросив в сторону пустой мешочек из-под трав. — Иначе я здесь с ума сойду от тишины.
Ветеран, неизменно сидевший на своем табурете у входа, молча поднялся. Я накинула теплый плащ, и мы вышли во двор.
День давно уже перевалил за полдень, скоро должен был начаться обед. Но на улице все еще сияло солнце. Снег продолжал таять, превращая расчищенные дорожки в зеркальные ленты, по которым весело бежали ручьи. Отовсюду неслось звонкое: «Кап-кап». Это стекали капли с подтаивающих крыш и сосулек. Воздух был необычайно мягким, почти ласковым.
Сама не знаю зачем, но мы поднялись на одну из площадок западной стены. Отсюда открывался просто замечательный вид на горы: величественные, ослепительно белые под ярким синим небом. Хребет казался спокойным и мирным, словно и не таил в себе никакой угрозы.
И все же в этой белизне, в этом искрящемся на солнце льду
