Ярл для чужеземки - Сур Шамс
Вихрь чистой силы пронесся по залу, сметая пыль тысячелетий. Маг, прерванный на полуслове, отшатнулся, словно получив физический удар. Его собственное заклинание, разорванное и обращенное против него, с шипением рассеялось в воздухе.
Эффект был мгновенным и ужасающим. Грязно-зеленые прожилки магии на поверхности кристалла не просто потухли — они будто сгорели изнутри, обращенные против самих себя. Чернота, что пожирала арканит, рассеялась как дым, и кристалл снова стал идеально черным, но теперь его чернота была чистой, глубокой, бездонной, как космос. Он больше не висел угрозой, а просто был — древний, молчаливый и непостижимый.
Маг не просто лишился силы. Он лишился всего. Его заклинание, его воля, его самомнение — все это было выжжено дотла тем чистым лучом энергии. Он не кричал от боли — он завыл. Высоко, по-звериному, хрипло, как существо, которого лишили самой сути его существования. Он схватился за голову, его тело согнулось в мучительном спазме.
И тогда началось самое страшное. Его кожа, до этого гладкая и моложавая, несмотря на возраст, начала сморщиваться и сохнуть на глазах, как пергамент, брошенный в огонь. Роскошные темные волосы поседели и посыпались на плечи. Прямая спина сгорбилась. Он резко, катастрофически старел, проживая за секунды то, на что уходят десятилетия. Его силы, его продленная магией жизнь, были вырваны с корнем. Он ахнул, пытаясь вдохнуть, но вместо этого его легкие издали лишь сухой, хриплый звук, и он рухнул на каменный пол, как тряпичная кукла, без сознания, превратившись в дряхлого, беспомощного старика.
Тишина, наступившая после, была оглушительной. Гул кристалла стих. Свет погас. Оставался лишь запах озона да тонкая струйка дыма, поднимавшаяся от обугленной руки мага.
И тут я почувствовала. Не боль, не облегчение. Пустоту.
Взгляд упал на руку, все еще прижатую к груди Торвина. Маленький фиолетовый камень, мой спутник, мой защитник, мой проклятый дар... был мертв. Свет в нем угас. Тепло ушло. Он был просто холодным, серым осколком. А потом, с тихим, жалким щелчком, он треснул. Еще раз. И рассыпался в моей ладони в мелкую, безжизненную пыль, которую ветерок тут же разнес по залу.
Связь оборвалась. Та самая, что тянулась между нами с момента взрыва в ущелье, что грела меня, что пугала, что говорила со мной без слов. Она исчезла. Осталась лишь тишина. Глубокая, абсолютная, одинокая тишина внутри меня. Я сидела, смотря на пустую ладонь, и не могла пошевелиться, не могла дышать, не могла даже заплакать. Это была потеря больше, чем потеря конечности. Это была потеря части души.
И в этой мертвой тишине раздался звук. Глубокий, хриплый, но такой живой вздох.
Торвин подо мной пошевелился. Его грудь под моей рукой поднялась, наполняясь воздухом. Он сдавленно закашлялся, и его веки дрогнули, а потом медленно, тяжело приподнялись. Его глаза, ясные и голубые, несмотря на боль и усталость, сфокусировались на мне. В них не было понимания произошедшего. Было лишь недоумение, боль и бездонное, безотчетное облегчение от того, что он жив. И что я жива.
Он был жив. А мой камень — нет. Цена была заплачена.
Воздух в зале, еще секунду назад дрожавший от остаточной энергии, замер. Было слышно лишь тяжелое, хриплое дыхание Торвина и бешеный стук моего собственного сердца. Я все еще сидела на коленях, сжимая в пустой ладони прах того, что было частью меня, и смотрела на него, на живого, дышащего Торвина, не в силах осознать это чудо.
И тогда кристалл снова заговорил. В последний раз.
Свет погас не полностью. Он сконцентрировался, сжался в центре гигантского многогранника, и из него родилась фигура. Голограмма. Женщина. Высокая, стройная, с усталым, но полным непоколебимой воли лицом. Ее черты... ее черты были до боли знакомы. В них угадывались мои собственные — форма глаз, разрез губ, высокий лоб. Она была одета в тот же функциональный комбинезон, что и люди на фресках, и смотрела прямо на нас, словно через толщу тысячелетий.
Ее голос прозвучал в зале не как эхо, а четко и ясно, на том же древнем языке, что звучал в воспоминаниях, но почему-то я понимала каждое слово. Не ушами, а умом.
— Арканит — не магия, — сказала она, и ее взгляд был тяжелым и печальным. — Это мост. Мост между материей и энергией. Он может давать жизнь. Может питать целые миры. — Ее голос дрогнул. — И он может уничтожать их. Это топливо и оружие в одной форме. Выбор за тем, в чьих руках он окажется.
Она обвела рукой вокруг, указывая на стены, на своды, на сам корабль.
— Этот ковчег больше не взлетит. Его время прошло. Но его сердце... — ее взгляд упал на кристалл под ней, —...все еще бьется. Оно может дать начало чему-то новому. Новому знанию. Новой эре. Или новой тьме.
Она помолчала, и в ее глазах стояла вся тяжесть ответственности за целую цивилизацию.
— Мы были детьми звезд, — прошептала она, и в ее голосе зазвучала бесконечная тоска. — И мы верим, что наши дети... наши далекие потомки... однажды снова вернутся к ним. — Ее взгляд стал пристальным, почти гипнотическим, обращенным прямо к нам. — Берегите этот свет. Храните его. Не дайте тьме его поглотить.
Ее образ дрогнул, стал прозрачным.
— Выбор за вами... — прозвучали ее последние слова, и голограмма рассыпалась на мириады светящихся частиц и исчезла.
Свет в кристалле погас окончательно. В зале воцарилась настоящая, глубокая тишина. Даже ветер снаружи не доносился.
Я медленно перевела взгляд на Торвина. Он уже сидел, опираясь на локоть, его лицо было бледным, но сознание — ясным. Он смотрел на меня, а потом на огромный, теперь просто молчаливый черный кристалл. Мы не произнесли ни слова. Не нужно было.
Весь ужас, вся ярость, все бегство — все это привело нас сюда. К этому моменту. К этому выбору. Мы сидели на обломках погибшей цивилизации, у ее все еще бьющегося сердца. Мы держали в руках — буквально, в моей ладони, в виде праха, и метафорически, в виде этого монолита — наследие целого мира. Знание, способное возвысить или уничтожить все, что мы знали.
И теперь нам двоим, всего лишь ярлу-изгнаннику и девушке из другого мира, предстояло решить, что с этим делать.
* * *
Торвин молчал. Боль в ребрах и спине была острой и ясной, напоминая о том, что он жив. Но вся остальная боль — от предательства, от потери дома — вдруг отошла на второй план, смятая невероятием
