и огурцы, которые мы вырастили на подоконнике, уже просились в грунт — крепкие, зелёные, с толстыми стеблями. Я знала, что на ярмарке за них дадут хорошую цену, потому что наша рассада славилась качеством. Деньги на ярмарку у меня были — те, что я заработала зимой лечением полей и продажей травяных сборов. На ярмарке мы встали на своём обычном месте, под дубом у колодца. Ивен помог расставить горшки с рассадой, а отцову посуду разложил на отдельной холстине. Народу было много — первая весенняя ярмарка всегда самая оживлённая. — Почем помидоры? — спросила полная женщина в тёплом платке, разглядывая нашу рассаду. — Три медяка за горшок, — ответила я. — Крупные, мясистые. У нас в прошлом году брали — все довольны. — А огурцы? — Два медяка.Женщина пожевала губу, потрогала листик, потом кивнула и достала кошель. Рассада ушла быстро — хозяйки знали наши прошлогодние урожаи и разбирали горшки, пока другие только присматривались. Отцова посуда расходилась медленнее, но к полудню почти все ложки и миски были проданы. Я оставила Ивена у телеги, взяла кошель с выручкой и пошла за покупками. Первым делом — бумага. Мы с Рутой давно мечтали о ней для травника. Я нашла лоток, где продавали писчие принадлежности, и долго стояла, перебирая листы. Бумага была сероватая, плотная, шершавая на ощупь, пахла тряпьём и временем. Я взяла стопку из десяти листов и ещё три карандаша — деревянные палочки с тёмным графитовым стержнем, которые стоили целую серебрушку. Но я не торговалась — Рута будет в восторге. Потом я пошла искать то, что нужно для сахара. Наше поле под свёклу, которое дал граф, мы уже начали обрабатывать — Ивен вспахал его новой сохой, и земля ждала семян. Теперь нужно было подготовиться к переработке урожая. Я знала технологию в теории: вымыть свёклу, очистить, нарезать, вываривать в нескольких водах, процедить, уварить до густоты, дать кристаллизоваться. Для этого требовались большие котлы — не наши чугунки, в которых мы варили суп, а широкие, с толстыми стенками. Нужны были формы для кристаллизации, ткань для процеживания, воск для покрытия. Я обошла весь хозяйственный ряд, и мне повезло. У одного кузнеца нашлись два медных котла — больших, литров на десять каждый, с толстыми стенками и следами старой пайки. Он запросил за них серебрушку, но, увидев моё лицо, сбавил до восемнадцати медяков. — Они же старые, — сказала я, проводя пальцем по шву. — Гляди, тут течь может быть. — Не течёт, — обиделся кузнец. — Я их сам паял. — Тогда пятнадцать. — Семнадцать. — Шестнадцать — и я беру оба.Он вздохнул и кивнул. У гончара я взяла несколько глубоких глиняных мисок для упаривания сиропа, в тканевом ряду нашла плотное сукно для фильтрации, а в лавке со свечами — большой кусок чистого воска. Всё это обошлось мне почти в две серебрушки, но я знала, ради чего трачу. Когда я вернулась к телеге, Ивен, увидев гору покупок, присвистнул. — Ты варить собралась или алхимичить? — И то и другое, — ответила я, укладывая котлы. — Сахар — это почти алхимия. — А если не получится? — Получится, — сказала я. — Должно. Ивен посмотрел на меня долгим взглядом и вдруг улыбнулся. — Знаешь, Верба, — сказал он тихо, — когда ты так говоришь, я тебе верю. Даже когда не понимаю, о чём речь. Я улыбнулась в ответ и забралась на телегу. Дома мы разгрузили покупки, и я спрятала бумагу с карандашами в сундук — до вечера, когда Рута вернётся с улицы и увидит их. А сама села на крыльцо и задумалась. Технология сахара была у меня в голове, огород уже засажен, поле для свёклы вспахано и ждало семян, оборудование куплено. Оставалось только начать. Солнце садилось за лес, небо горело алым и золотым. Петух сидел на плетне и чистил перья. Ивен во дворе строгал что-то из дерева. Из дома пахло ухой. Я сидела на крыльце, вдыхала запах влажной земли и думала о том, что завтра мы будем сеять свёклу. И всё начнётся заново.
Глава 21.
Лето в Ольховке начиналось с гула пчёл и запаха цветущих яблонь. Сад, который мы побелили весной, стоял теперь бело-розовый, пышный, и каждый ветерок поднимал с веток облака лепестков. Я выходила на крыльцо и замирала, втягивая этот запах — сладкий, густой, с лёгкой горчинкой пыльцы. Земля окончательно проснулась, и мой дар проснулся вместе с ней. Я чувствовала его теперь постоянно: не как что-то отдельное, а как продолжение собственного тела. Он гудел во мне, как кровь, как дыхание, как биение сердца. В то утро я пришла на наше поле под свёклу одна. Ивен ушёл на речку проверять сети, Тим увязался за ним, девочки помогали Мора по дому, а мне нужно было подготовить последний участок. Поле уже было вспахано сохой, которую мы купили у Олдвина, лежало ровными бороздами под солнцем. Но кое-где земля всё ещё была комковатой, тяжёлой — суглинок никак не хотел рассыпаться. Я опустилась на колени прямо в борозду и положила ладони на землю. Она была тёплой, влажной внутри, и я почувствовала её сопротивление — не враждебное, а скорее ленивое, как у кошки, которую гладят, а она не хочет переворачиваться. Я прикрыла глаза и попросила. Не словами — ощущением. Представила, как комки рассыпаются, как почва становится рыхлой и лёгкой, как воздух проникает вглубь, к самым корням будущих растений. И земля ответила. Она вздохнула под моими ладонями, подалась, и комки начали крошиться сами собой — медленно, плавно, как будто их перетирали невидимые пальцы. Я открыла глаза и ахнула: борозда передо мной была идеально ровной, рыхлой, готовой к посадке. А я не сделала ни единого движения рукой. — Ничего себе, — прошептала я, глядя на свои ладони. Они были чистыми, но я чувствовала в них тепло, которое исходило не от солнца. — Дошло наконец-то, — раздался голос Брионии откуда-то с межи. Она сидела на комке земли, свесив ножки, и с интересом меня разглядывала. — Ты только что говорила с землёй, а не просто просила её. Это разница. Это уже четвёртый уровень, Верба. Поздравляю. — Четвёртый? — я всё ещё смотрела на ровную борозду. — Но я просто попросила её стать мягче. — Ты не просто попросила — ты приказала. Ну, не приказала, а... убедила. Ты
