Жена Альфы - Клара Моррис

а волю к жизни. И, кажется, это его и бесило, и заставляло уважать. А ещё больше — цеплять.

Я осталась одна. Боль вернулась, заполнив собой вакуум после его ухода. Я повернулась на бок, скорчившись калачиком, стараясь найти положение, в котором бы не ныло всё сразу. И поймала себя на мысли, которая проскользнула, как холодный нож: он был прав. Я буду есть. Я буду пить. Я буду терпеть эту боль. Потому что хочу жить. Даже после всего этого.

И в этом горьком, унизительном осознании была моя единственная, крошечная победа. И моё самое большое поражение.

* * *

Неделя превратилась в две. Боль из острого ножа превратилась в тупую, привычную спутницу, с которой можно было существовать. Я могла уже сама вставать, ходить по комнате медленными, осторожными шагами, подолгу стоять у окна, наблюдая за жизнью двора стаи Сокола.

Мой статус изменился. Это было видно без слов.

Еду теперь приносила не случайная горничная, а пожилая, молчаливая женщина с руками, покрытыми шрамами — бывшая воительница, ныне кухарка Марфа. Я знала, что несмотря на возраст, эта женщина проживает еще очень долго. Она кланялась, ставя поднос, и избегала встречаться со мной взглядом. Но в её поклоне не было пренебрежения. Было опасение. Охрана у моей двери удвоилась. Теперь это были не просто беты, а двое альфа-ветеранов с каменными лицами. Они не смотрели на меня как на диковинку или угрозу. Они смотрели как на объект высшей важности, вверенный их охране. Приказ был железным: никто не входит, кроме Альфы и Марфы. Никто не приближается ко мне без его личного дозволения.

Я стала призраком, но призраком неприкасаемым. Невидимой тюрьмой высшей безопасности.

Виктор приходил каждый день. В одно и то же время, после утреннего совета. Он не спрашивал разрешения. Он входил, садился в то же кресло и… наблюдал. Первые дни он молчал, лишь сканируя меня взглядом, проверяя, как заживают синяки, не хромаю ли я. Потом начал задавать вопросы. Короткие, деловые.

— Ела?

— Спала?

— Болит?

Мои ответы были такими же короткими. «Да». «Нет». «Меньше».

Но сегодня что-то висело в воздухе. Он вошёл, и его энергия была иной — сжатой, как пружина. Он не сел. Он подошёл к окну, стоя ко мне спиной, и спросил:

— Ты знала, что Константин, тот… кого больше нет, был любовником Анны?

Лёд пробежал у меня по спине. Я знала о Константине только то, что его больше нет. Но связь с Анной… всё объясняло. Её ненависть, её идеальная месть: подсунуть соперницу её любовнику, чтобы та погибла от руки Виктора, а заодно и сам любовник был бы наказан Альфой за посягательство на его собственность. Чисто, жестоко, по-волчьи.

— Нет, — честно ответила я. — Не знала.

— Отец настаивает, что это несчастный случай. Что Константин был пьян и потерял контроль, — его голос был ровным, но в нём чувствовалась стальная ярость, едва сдерживаемая. — Что Анна ни при чём. Что у неё алиби — она была с ним, охраняла его покои, всю ту ночь.

Я поняла. Михаил покрывает Анну. Старая дружба? Расчёт? Нежелание признавать, что в его стае возможна такая подлость против его же сына?

— И что ты будешь делать? — спросила я тихо.

Он резко обернулся. В его глазах горел тот самый холодный, опасный огонь, который я помнила по нашему первому утру в доме.

— Что я сделал, — поправил он. — Анна покидает главный дом сегодня к закату. Она переедет в дальнее имение на северной границе. На «исправление». — Он почти ядовито выдохнул последнее слово. — Отец считает, что этого достаточно. Изгнание из центра власти. Позор.

Но по его лицу было видно — для него этого недостаточно. Он хотел крови. Но воля отца, пока тот ещё Альфа, — закон. Это было первое публичное поражение Виктора. И все в стае знали, из-за кого оно произошло. Из-за меня. А еще я понимала, что прошлое меняется еще сильнее. Впервые из-за меня возник разлад между Анной и Виктором.

— А ещё я теперь причина раздора между Альфой и наследником, — сказала я, глядя на свои руки. Это был не вопрос. Констатация.

— Ты причина того, что ложь и подлость были вытащены на свет, — резко парировал он. — Раздор был всегда. Просто теперь у него есть имя.

Он снова посмотрел на меня, и его взгляд стал пристальным, аналитическим.

— Они боятся тебя. Знаешь?

— Кто?

— Все. Отец. Анна. Совет старейшин. Они не понимают, что ты такое. Почему я… — он запнулся, подбирая слова, — почему я так реагирую на тебя. Они видят слабую, беззащитную девушку из клана Волковых. А я веду себя так, будто нашёл легендарный клинок. Охраняю. Чищу. Держу при себе. Это их бесит и пугает.

Его слова были как удар. «Чищу. Держу при себе». Я была для него вещью. Ценной, уникальной, но вещью. И это ранило странным образом — больше, чем если бы он просто продолжал мною пренебрегать.

— Может, ты и прав, — прошептала я. — Может, я и есть тот самый клинок, что разрубит вашу стаю.

Он замер. Не от гнева. От неожиданности. Потом его губы тронуло что-то, почти не уловимое — тень улыбки, лишённой всякой теплоты.

— Возможно. Но если это так… то этот клинок теперь в моей руке. И я не намерен никому его отдавать. Ни отцу с его пророчествами, ни твоим сородичам с их интригами.

В его тоне звучала не просто собственническая решимость. Звучал вызов. Всему миру, который пытался диктовать ему правила. И в центре этого вызова стояла я.

Внезапно меня скрутил спазм. Не боли. Тошноты. Резкой, неконтролируемой. Я схватилась за подоконник, глотнула воздух, стараясь подавить подступающую волну. Горло сжалось.

Он заметил. Сразу. Его взгляд стал острым, как бритва.

— Что с тобой?

— Ничего, — прошипела я, отворачиваясь. — Просто… душно.

Он не отвёл глаз. Он подошёл ближе, и его ноздри снова слегка раздулись. Он принюхивался. Не как тогда, в темноте, в поисках угрозы. Иначе. С тем же странным, научным интересом.

— Ты… — начал он, но в дверь постучали.

Вошел один из охранников, выглядел напряжённым.

— Альфа. Отец требует вас в зал совета. Срочно. Прибыли гости.

Виктор нахмурился.

— Кто?

Охранник бросил на меня быстрый взгляд.

— Посланники клана Волковых. Во главе с вашим… шурином. Дмитрием.

Воздух в комнате вымер. Мой брат. Дима. Задира, хитрец и правая рука моего отца. Его появление здесь, сейчас, не сулило ничего хорошего. Они что-то узнали. Или придумали.

Виктор повернулся ко мне. Его лицо снова стало непроницаемой маской лидера.

— Ты не выйдешь из этой комнаты.