Жена Альфы - Клара Моррис
Он хочет, чтобы я понесла от него?
* * *
Боль была моим новым, верным спутником. Она не уходила, а лишь меняла обличья: с острого, режущего огня превращалась в глухую, ноющую ломоту, потом снова вспыхивала ярко, когда я неловко поворачивалась или слишком глубоко вдыхала.
Я лежала, уставившись в узор на балдахине над кроватью, и пыталась не чувствовать собственное тело. Оно казалось мне чужим, испорченным полем боя. Под тонкой льняной ночнушкой, которую на меня надели, жили следы: пульсирующие укусы на шее и плече, жгучие царапины на боках, и главное — то глубокое, сокровенное повреждение внизу живота, которое ныло при малейшем движении. Там, где он меня… пометил.
Стыд был таким же жгучим, как и боль. Он накрывал меня волнами, горячими и тошнотворными, каждый раз, когда в памяти всплывали обрывки: его дикий рык прямо над ухом, запах крови и звериного пота, невыносимое чувство разрыва… и его голос позже, хриплый и раздвоенный: «Выдержи… меня».
Я выдержала. Ценой чего — я только начинала понимать.
Дверь приоткрылась без стука. Я не повернула голову, лишь прикрыла глаза, делая вид, что сплю. Но узнала его шаги — тяжёлые, отмеренные, без суеты. Виктор.
Он остановился у кровати. Я чувствовала его взгляд на своей коже, будто физическое прикосновение. Не похотливое. Инспектирующее. Он оценивал ущерб. Мне хотелось вжаться в матрас, исчезнуть.
— Пей, — его голос прозвучал прямо надо мной, ровно, без интонаций.
Я медленно открыла глаза. Он стоял, держа в руке стакан с водой. Его лицо было каменной маской, но в глазах, пристально изучавших моё лицо, копошилось то самое, новое и пугающее — сосредоточенное внимание. Не равнодушие прошлых лет. Не ярость тех дней. Что-то другое. Ответственность палача за свою жертву?
Я попыталась приподняться. Мышцы живота дернулись спазмом, я застонала, и моё лицо исказила гримаса боли. Он не двинулся, чтобы помочь. Просто наблюдал, как я, стиснув зубы, с трудом оперлась на локоть и взяла стакан. Рука дрожала, вода расплёскивалась.
Я сделала несколько мелких глотков. Жидкость была ледяной и невероятно вкусной. Когда я опустошила стакан и откинулась назад, измученная, он молча принял его из моих дрожащих пальцев.
— Ещё? — спросил он.
Я покачала головой. Говорить было больно. Горло сдавил ком.
Он поставил стакан на тумбочку и снова уставился на меня. Тишина растягивалась, становясь невыносимой.
— Повреждения… заживают медленнее, чем должны, — произнёс он наконец, как будто констатировал погоду. — Но заживают. Здесь, — он сделал едва уловимое движение рукой в сторону моих рёбер, — синяк уже желтеет.
От его слов стало ещё стыднее. Он видел. Он всё видел. И теперь следил за процессом, как садовник за посаженным, но покалеченным растением.
— Зачем? — выдохнула я, и мой голос прозвучал сипло и сломанно.
Он не понял вопроса. Или сделал вид.
— Чтобы ты не умерла от обезвоживания, — ответил он буквально.
— Нет. Зачем ты… следишь? — уточнила я, не в силах сдержаться. — Ты получил что хотел. Пометил. Я твоя. Можешь оставить меня гнить здесь в одиночестве.
Его брови чуть сдвинулись. Не гнев, а что-то вроде раздражённого недоумения.
— То, что ты моя, — означает, что я отвечаю за тебя. За твоё состояние. За твою жизнь. Никто другой не будет к тебе прикасаться. Никто. Ни врач, ни горничная. — Он сделал паузу. — Только я.
Это прозвучало как новый приговор. Я была его собственностью настолько, что даже мое исцеление стало его личной прерогативой, его долгом. Никакой помощи извне. Только он и моя боль.
— Я ненавижу тебя, — прошептала я, глядя в потолок. Это была не попытка ранить. Констатация факта, который я сама себе только что осознала.
Я ждала вспышки. Холодного гнева. Ничего.
— Знаю, — ответил он так же тихо. И в его голосе не было ни злости, ни насмешки. Было то же странное, тяжёлое принятие. — Это твоё право.
Он снова замолчал, его взгляд скользнул по моей шее, и я увидела, как его челюсть напряглась. Он вспомнил. Свой звериный укус. Свой позор.
— Кто вёл тебя вниз? — спросил он снова, и на этот раз в вопросе прозвучало стальное нетерпение. — Имя.
Сердце ёкнуло. Анна. Сладкая улыбка, притворная забота. Но сказать её имя… это всё усложнило бы. В прошлом она была частью его мира. Частью, которую он терпел.
— Я сказала. Сама виновата, — упрямо повторила я, закрывая глаза, отрезая его взгляд.
Я почувствовала, как воздух вокруг него сгустился от подавляемой ярости.
— Я узнаю, — прозвучало над моим ухом, тихо и смертельно опасно. — И когда узнаю… они будут молить о смерти, которую я им дам. За то, что подсунули тебя мне в ту ночь.
В его словах «подсунули тебя» прозвучало странное сочетание — и ярость на предательство, и что-то вроде… признания, что я была не просто вещью. Что в той ситуации была ценность, которой рискнули.
Я ничего не ответила. Пусть думает, что хочет. Пусть ищет. Мне было всё равно. Всё, чего я хотела, — чтобы боль утихла. Чтобы эта комната перестала пахнуть лекарствами и несвежим воздухом. Чтобы я могла забыть.
Я услышала, как он отходит к окну, смотрит во двор. Его спина, прямая и напряжённая, казалась иной. Не просто сильной, а отягощённой. Бременем произошедшего. Бременем этой новой, невысказанной ответственности за меня.
— Три дня, — сказала я в тишину, вспомнив. — Я была без сознания три дня.
— Да, — подтвердил он, не оборачиваясь.
— А ты? — спросила я, сама не зная зачем.
Он обернулся. Его лицо было усталым, с тёмными кругами под глазами.
— Я был здесь, — коротко бросил он, как будто это объясняло всё.
И это объясняло. Он не спал. Он охранял. Он наблюдал. Не из нежности. Из одержимости. Из чувства долга хищника, который ранил свою добычу и теперь не отойдёт, пока не убедится, что она не умрёт.
Он подошёл к двери.
— Будут приносить еду. Ты будешь есть. Всё. — Это был приказ. Последний на сегодня.
— И если я не смогу? — бросила я ему в спину.
Он остановился, не оборачиваясь.
— Сможешь. Потому что иначе не выживешь. А ты… ты борешься за жизнь. Я это вижу.
И он вышел, оставив меня в одиночестве с этой страшной правдой. Он видел во мне то, чего, возможно, не видел раньше — не просто слабость,
