Жена Альфы - Клара Моррис

Сбитый с толку, раздражённый, он издал последнее, глухое урчание, полное непонятной ему фрустрации. Его вес с меня ушёл. Он отполз, откатился назад, в свой тёмный угол, и снова уставился на меня оттуда. Но теперь в этих горящих угольках, помимо тлеющей ярости, читалось нечто новое — непонимание. Растерянность хищника перед неиграющей добычей.

Тишина, наступившая после, не была спокойной. Она была звенящей, разорванной его тяжёлым, сопящим дыханием и моим собственным, едва слышным. Я лежала, не смея пошевелиться, чувствуя, как боль от каждого укуса, каждой царапины пульсирует в такт бешено колотящемуся сердцу. Он смотрел на меня из темноты, и золотистый отсвет в его глазах не гас, а лишь колебался, будто подёргивался дымкой, сквозь которую пробивалось иное сознание.

И вдруг он не просто зарычал. Он заговорил. Голос был не его. Это был хриплый, срывающийся на рык звук, будто слова выдирали из горла клещами, сквозь слои звериного безумия.

— Ви… видишь… — выдохнул он, и его тело содрогнулось от напряжения. Кулаки, впившиеся в его собственные бедра, побелели. — Видишь… что… я?

Он не отводил взгляда от синяков на моей шее, от рваных полос на моей коже. В его горящих глазах, сквозь ярость, пробивалось что-то ужасное — осознание. И стыд. И панический, всепоглощающий страх. Не передо мной. Перед самим собой.

— Не… справляюсь… — прорычал он, и каждый слог давался ему мукой. Его мышцы вздрагивали, как у коня, готового сорваться с привязи. — Зверь… сильнее. Слышишь? Сильнее.

Он сделал движение, как будто хочет снова броситься в угол, разбить голову о стену, и с трудом удержался, упираясь лбом в колени. Потом поднял на меня взгляд. В нём была нечеловеческая мольба. Загнанного в ловушку своего же тела.

— Должен… пометить. Окончательно. Иначе… — он обнажил клыки в подобии гримасы, — иначе… сорвусь. Убью. Тебя. Или себя. Или… всех.

Он сделал паузу, переводя дух, и произнёс слова, которые навсегда врезались мне в память, выкованные из рыка и боли:

— Выдержи… меня. Помоги… не сойти с ума… до конца.

Это не было просьбой. Это был последний, отчаянный приказ того кроха человеческого сознания, что ещё держалось на краю пропасти. И у меня не было выбора. Другого пути не было. Бежать? Дверь заперта. Кричать? Он сорвётся раньше. Сопротивляться? Меня просто сломают, как уже почти и сделали.

Я подняла на него взгляд. Мои глаза были сухими. Во мне не осталось ничего, кроме холодного, животного инстинкта выживания. Того самого, что заставлял меня дышать, когда не было сил, когда болело всё. Я цеплялась за жизнь с рождения. Я выдержу и это. Потому что за этой болью — пусть и другая, новая — есть шанс на жизнь. На то, что он не убьет меня сейчас.

Медленно, превозмогая боль в каждом мускуле, я кивнула. Один раз. Чётко.

Рык, вырвавшийся из его груди, был полон облегчения и новой, страшной решимости. Он подполз ко мне, уже не как яростный хищник, а как нечто, борющееся с каждым своим движением. Его пальцы, всё ещё больше похожие на когтистые лапы, дрожали, когда он коснулся моих бёдер, раздвигая их. В его глазах бушевала война: золотистая звериная мгла и вспышки человеческой мучительной ясности.

— Про… прости, — прохрипел он, и это было самое жуткое, что я слышала. Апология палача своей жертве.

Он вошёл в меня.

Боль была белой и абсолютной. Она разорвала что-то глубоко внутри, сожгла всё остальное. Я вскрикнула, и звук застрял в горле, превратившись в тихий, сдавленный стон. Он был огромным, невыносимо большим, раскалённым, как будто внутри меня разлили расплавленное железо. Моё тело, хрупкое, не готовое, сжалось в мучительном спазме, пытаясь отторгнуть захватчика.

Он замер надо мной, весь напрягшись, как струна. Пот заливал его лицо, смешиваясь с кровью от его собственных царапин. Мускулы на руках и шее вздулись от нечеловеческого усилия. Он старался. Старался сдержать тот животный порыв, что требовал просто рвать и долбить. Его движения были медленными, прерывистыми, каждое давалось ценой тихого, сдавленного рыка, вырывавшегося сквозь стиснутые зубы.

А потом он почуял. Его ноздри дико раздулись. Запах. Моей крови. Девственной. Свежей. Солёной. Запах самой глубокой, самой интимной победы.

Золотистая пелена в его глазах вспыхнула с новой, ослепительной силой. Человеческое сознание в них дрогнуло, поплыло, почти погасло, задавленное этим первобытным знаком. Он зарычал — уже не с усилием, а с глухой, торжествующей жадностью. Сдерживание лопнуло.

Его движения стали резче, глубже, неумолимее. Боль смешалась с чем-то ещё — с чувством невероятного, унизительного наполнения, с томительным жаром, который начал разливаться из самого центра муки. Я не смотрела на него. Я уставилась в потолок, вгрызаясь зубами в собственную губу, пока не почувствовала вкус крови. Моей крови. Вторая кровь сегодня. Я терпела. Как терпела всегда. Просто на этот раз терпение было похоже на медленное прожигание насквозь.

Его рычание стало громче, переходя в сплошной, вибрационный гул, наполнявший камеру. Он впился зубами мне в неповреждённое плечо, уже не просто метя, а закрепляя акт, вбивая свою сущность в мою плоть. И тогда его тело содрогнулось в последнем, мощном спазме. Он излился в меня — горячо, обильно, с окончательным, победным рыком, в котором не осталось ничего человеческого, только зверь, достигший цели.

Это было не просто семя. Это было клеймление изнутри. Помечение на самом глубинном, биологическом уровне. Навсегда.

Потом его вес рухнул на меня, давя, почти добивая. Через секунду он откатился, тяжело дыша, уставившись в потолок. Золотистый огонь в его глазах наконец начал меркнуть, уступая место пустой, бездонной усталости и тому самому человеческому ужасу, который я видела в них минуту назад, но теперь отягощённому знанием содеянного.

А я… я лежала. Боль была всепоглощающей. Она жила в разорванном месте между ног, в новых укусах, в старых царапинах, в сломанном где-то внутри навсегда. Слёзы, которых не было все это время, наконец хлынули. Бесшумные, горячие, они текли по вискам, смешиваясь с грязью, потом и кровью на щеках. Я не всхлипывала. Я просто плакала, глядя в темноту, чувствуя, как что-то важное и невинное, последний оплот себя, навсегда утекает из меня вместе с его семенем и моей кровью, впитываясь в грязную солому.

Темнота за решёткой не думала рассеиваться. Полнолуние было в самом разгаре, и его холодный свет, казалось, теперь подсвечивал наше общее падение.

Но моё сознание уже не выдерживало. Оно искало спасения в небытии. Края зрения поплыли, звуки стали глухими, далёкими. Его тяжёлое дыхание, шуршание соломы — всё отодвинулось за толстую