Жена Альфы - Клара Моррис

Перед тем как окончательно провалиться в чёрную, безболезненную пустоту, я успела подумать только одно, и эта мысль была похожа на клятву, высеченную на кости: Я выжила. Я выдержала. И теперь мы связаны навсегда. Самым грязным, болезненным и прочным из всех узлов.

И тогда тьма наконец накрыла меня с головой, унося прочь от боли, от его тяжелого взгляда, от запаха крови и соития, от этого каменного логова, где в эту ночь родилось нечто новое. Не любовь. Не семья. Судьба.

Глава 28. Шрамы и молчание

Сознание вернулось ко мне волной тяжёлой, глухой боли. Она жила не в одном месте — она была разлита повсюду: огненным кольцом между ломких рёбер, тупым гулом в разбитой голове, и главное — живым, пульсирующим жжением глубоко внизу живота, там, где…

Я резко открыла глаза, пытаясь отогнать воспоминание. Я лежала в своей постели в комнате на втором этаже. Сквозь шторы пробивался холодный дневной свет. Тело было тяжёлым, как будто его залили свинцом, и при этом до жути пустым. Сухость во рту была невыносимой. Вода.

Я попыталась приподняться на локтях, и боль в животе дернула так резко, что я застонала.

— Не вставай, — прозвучал низкий, ровный голос справа. — Твоё тело ещё не до конца регенерировало повреждения.

Я медленно повернула голову. В кресле у камина, отодвинутом к самой кровати, сидел Виктор. Он сидел совершенно неподвижно, его поза была напряжённой, а взгляд… его взгляд был прикован ко мне. Не оценивающий. Не холодный. Сканирующий. Он вглядывался в каждую черту моего лица, будто пытаясь прочесть уровень боли, остаток жизни. И в глубине этих привычно жёстких золотистых глаз я увидела то, чего не видела за все пять лет брака в будущем. Обеспокоенность. Настоящую, тяжёлую, вымученную.

От этого стало ещё страшнее.

— Моё тело не может регенерировать, — прошептала я, и мой голос прозвучал хрипло и чуждо. — Оно… слабое. Оно просто болит.

Он не ответил. Тяжёлое молчание повисло между нами, наполненное отголосками той ночи — рыком, болью, запахом крови. Он смотрел на синяк на моей шее, который, я чувствовала, уходил глубоко под рубашку ночнушки.

— Кто пустил тебя в бункер? — спросил он наконец. Голос был тихим, но в нём висела стальная нить.

Воспоминания всплыли обрывками: сладкая улыбка Анны, скрип железной двери, торжествующий шёпок снаружи. Но сказать это… это означало впустить его ярость в этот хрупкий, болезненный мир, в который я только что вернулась. И потом… в прошлом Анна всегда была ближе к нему. Имела значение. А я была призраком.

— Я сама виновата, — выдавила я, глядя в потолок. — Хотела поговорить. Не рассчитала…

— Врешь, — отрезал он, и в его тишине прозвучала вспышка гнева, быстрая, как удар хлыста. — Тебя завели. Заперли. Как приманку. Я узнаю, кто это сделал. Рано или поздно. И разорву того, у кого хватило ума и смелости подставить тебя под… под меня в таком состоянии.

В его последних словах прозвучало что-то вроде самоотвращения. Я лишь грустно подумала, что вряд ли он что-то сделает с Анной. В его прошлом… в моём будущем… она всегда была где-то рядом. Ненавидимая мной, но терпимая им. У неё была своя роль. А моя роль была — молчать и не мешать.

Он откинулся в кресле, и его взгляд снова стал непроницаемым, но формулировка, которую он произнёс следующей, ввергла меня в ступор.

— Отныне ты принадлежишь только мне. Окончательно. Я пометил тебя. И теперь любой, кто посмеет даже подумать о том, чтобы тебя тронуть, будет знать — он имеет дело со мной. Со всей моей яростью.

Это звучало не как объявление любви. Это был ультиматум всему миру. Закрепление прав собственности на уровне инстинкта. Но от этого не становилось менее шокирующим.

— Я не могу принадлежать тебе, — прошептала я. — Для тебя предназначена другая. Лианна из пророчества.

Он фыркнул — короткий, сухой, безрадостный звук.

— Это уже не имеет значения. То, что произошло между нами… эту правду не исправит никакое пророчество. Ты моя. Точка.

Я смотрела на него, пытаясь понять. Что это? Чувство долга перед той, кого он чуть не убил и затем взял силой? Или что-то иное? И ещё один вопрос сверлил мозг: каким чудом я осталась жива? Его напор, его сила… в прошлом моё тело не выдерживало обыкновенные прикосновения. А тут… я выжила. Пусть избитая, помеченная, изнасилованная, но живая. Могла ли связь с пророчеством, моё истинное «я», дать мне какую-то силу? Или просто его звериная часть в тот миг инстинктивно… сдержалась на грани?

Неважно. Это не имело значения. Боль, которую я чувствовала сейчас, была абсолютной. Физической и душевной. И я знала одно — я не смогу пережить это снова. Никогда.

Мой взгляд скользнул по нему. Он был одет безупречно: темно-серая рубашка, идеально выглаженная, черные джинсы. Ни намёка на того зверя из подземелья. Только холодная, собранная мощь и та странная, новая напряжённость в уголках глаз.

— Сколько я была без сознания? — спросила я.

— Три дня, — ответил он, не моргнув.

Три дня. Почему я всё ещё здесь? В прошлом. По неизвестной причине я не вернулась в своё время после… после акта соединения, который должен был, по идее, что-то изменить. Мысль о том, что я могу застрять здесь навсегда, вызывала холодную дрожь. Но не такую леденящую, как мысль об этой новой, жуткой связи с Виктором. Связи жертвы и палача, которая теперь, по его словам, стала нерушимой.

И ещё одно грызло изнутри: я меняю ход событий. Я думала, что здесь буду призраком, тихой тенью, которая ничего не решает. А я уже стала причиной смерти одного воина, заточения Альфы и… этого. Этой новой динамики между нами. Что, если я уже сломала хрупкую нить, ведущую к тому будущему, которое я знаю? К тому холодному, отстранённому браку, который был хоть и пустым, но предсказуемым?

Виктор встал, его тень снова накрыла меня.

— Ты будешь отдыхать. Еду и воду принесут. Врача я не позвал, — он посмотрел на меня с тем же странным, вымученным вниманием. — Твои… повреждения… не для чужих глаз. Они заживут. Медленнее, чем у других, но заживут. Я прослежу за этим.

Он повернулся к выходу, но задержался у двери, не оборачиваясь.

— И запомни, Лианна. Ты выжила. Со мной. И когда ты понесешь от меня, то я окончательно поясню, что все эти дурацкие пророчества болтают.

Он вышел, оставив меня наедине с болью, пустотой и лавиной новых, пугающих вопросов. Я принадлежала ему.