Триада - Ульяна Муратова
— Так.
— А что если рассказать историю его глазами? «Я растил дочь в одиночестве, её мать умерла при родах. Медовласка выросла девушкой красивой, но ветреной и избалованной. Легко спускала деньги, не прилагала усилий к ведению хозяйства, влюблялась в новых кавалеров по четыре раза в месяц. Я, конечно, сам виноват — слишком много потакал дочери, но что поделать, я не умею ей отказывать. Как-то она упросила меня взять её с собой в другую страну. Там на рынке она повстречала какого-то оборванца, который о моей дочке не знал ровным счётом ничего, купился на одну лишь красоту. Ходил, пел ей песни. Медовласка, естественно, ответила ему симпатией — любила внимание. Но я-то прекрасно видел, что серьёзных чувств у неё нет. Когда нищий южанин пришёл просить её руки, я ему отказал. Понимал, что дочь моя в нищете и чужой стране будет несчастна, а мимолётное увлечение пройдёт. Я увёз дочь, чтобы она не наделала глупостей. И уже две недели спустя она флиртовала с помощником капитана так, будто никакого южанина не было и в помине. Три года спустя её внимания добился суровый и строгий мужчина. С ним она остепенилась, завела семью и о южном приключении лишь изредка вспоминала с лёгкой улыбкой». Вот скажи, разве он злодей? — я упёрла руки в бока и смотрела на Масара.
— …Нет, — вынужден был согласиться он. — Но мы же не знаем, как всё было на самом деле.
— Вот именно! Люди не знают, как всё происходит тут на самом деле. Нужно это рассказать! Мне нужны ручка и блокнот, я буду брать интервью!
— Что?
— Я буду опрашивать людей. Как они жили, как оказались тут, как складывалась их судьба.
— Разве это кому-то интересно?
— Жизни других людей? Только это и интересно! Открой любую книгу — это всегда история чьей-то жизни, иначе никто и не стал бы её читать. Эти очерки нужно собрать и опубликовать. У вас есть газета?
— Нет. Есть журнал ежемесячный, который выпускает Ковен, — неуверенно ответил он.
Я понятия не имела, что такое Ковен, но журнал — это прекрасно.
— Вот и отлично! Найди мне блокнот и карандаш для записей, и я буду опрашивать людей.
— Погоди-ка, — брови Масара сошлись на переносице, — ты обещала ни во что не лезть и не вмешиваться!
— Неправда, ничего подобного я не обещала! — я вздёрнула подбородок. — А первым о своей судьбе расскажешь ты!
— Мне некогда лясы точить! — возмутился он. — Я устал и хочу спать!
— Прекрасно, тогда иди и спи, — насупилась я.
— Пойдём вместе! — Масар попытался взять меня за руку.
— Ну уж нет! Устал — иди спи. И вообще, ты же не думаешь, что после такого… после такого… я смогу с тобой… спать, — тихо ответила я.
Он на секунду замер, а потом кивнул.
— Понял. Тогда быстро возвращайся к себе, вас сегодня покараулят.
Янгван развернулся и ушёл в палатку, которую я уже немножечко считала своей, потому что ничего своего у меня не было, а потребность в своём — была.
— Ты права, — раздался рядом голос Цая.
Мы втроём аж подпрыгнули от неожиданности.
— Пойдём, присядем где-нибудь, я дам тетрадь, а ты запишешь. Если уж тебе моя история интересна.
Я только и смогла, что кивнуть. Мы осторожно двинулись к палатке, где ночевали девочки. Цай достал из походной сумки две тетради, одну потрёпанную, в чёрном переплёте, и вторую — потоньше, обёрнутую некрашеной кожей. И отдал мне тонкий карандаш в растительной оплётке.
— Вот тут мои заметки. Я же тоже думал о чём-то подобном. Записывал что-то иногда. Но только о тех, кто уже умер. Как-то не пришло в голову живых спрашивать. А после смерти хотелось, чтобы какая-то память осталась. Ты почитай.
С благодарностью приняв тетрадь в чёрной обложке, я положила её на колени. А сверху — вторую, пока пустую. Открыла плотные листы и подумала, что даже дату поставить не могу. Не знаю, какой сегодня день.
— Отец мой — лавочник. У нас был магазинчик со сладостями. Махонький, но почти в самом центре. Мама всегда вкусно пекла и готовила, да и сестёр научила. Когда я родился с магическим даром, то все обрадовались. Бабка по матери целительницей была, а дед по отцу — водником, хоть и слабым. В общем, наложилось. И главное — у шести сестёр ни капли дара, а у меня — ну так, прилично. Меньше, чем у Алёнушки, конечно, но для нашего сословия — очень даже. Отец меня хотел в Школу Магии отдать обучаться, но я не прошёл. Слабоват оказался. Можно было в Ковен поехать, они-то всех берут, а наша Школа — только сильных. Фидию же за студентов надо платить, пока они учатся, поэтому берут только очень одарённых. Или за деньги, но у нас-то таких денег отродясь не было…
Цай посмотрел на звёздное небо, а затем перевёл взгляд на целительницу.
— Досадно было. Ну а что поделаешь, вернулся домой. Отец, скрепя сердце, оплатил мне курсы лекарские. Пару книг прикупил. Но учитель мой… в общем, не очень он порядочным оказался. Он меня как дармовую прислугу использовал. Принести, подать, убрать. А к пациентам не пускал, да и к чему ему конкуренты-то? Ещё и норовил ославить прилюдно. Бестолочью там или бездарем назвать. Хотя дара-то у меня поболее, чем у него. Но дык люд-то простой, не маги, как им увидеть? Вот так я и учился вроде за плату, но сам, получается. Книжки читал. Попервой сложно было, считать и писать-то я умею, но книжка была больно заумная, а спросить не у кого. Ну да ладно, чего-то я подглядел, что-то прочитал, чему-то научился. И тут засуха грянула. Сколько водники и погодники дожди ни нагоняли, а всё одно плохой урожай сняли. И еда вздорожала. И особливо сахар.
К нам подошла женщина лет тридцати и села рядом, внимательно слушая Цая. Он ей кивнул и продолжил:
— В общем, немногому я научился на курсах этих, а там и отец за них больше платить не смог. С деньгами
