Триада - Ульяна Муратова

туго стало, но среднюю сестру, Ташку, обхаживал один хахаль. Мы сели, по деньгам прикинули — как раз ровно и выходило, если Ташкину фидию муж оплатит. Она уж на сносях была, замуж должна была выходить в первый день зимы. Отец закупил припасы, муку там, сахар, чтоб, значит, было с чего печь-то. И тут Ташкин хахаль в драку ввязался, да посадили его на нож. Он и помер. И даже оно б ничего, с дитёнком бы никто с Ташки не стал фидию требовать, да и родичи с той стороны на малыша помогли бы. Вот только так она горевала, что дитё скинула. Получается, платить надо, фидию-то. Две старшие сестры при мужьях, но там денег на лишнюю фидию ни у кого нет, на своих-то едва хватает. А ещё и цены на еду взлетели… Вот так и пошёл я в фидийцы. Думал, ну поработаю пару-тройку лет, накоплю, к семье вернусь. А кому идти было? Не отцу с матерью, да не сёстрам же. Ташка и так пластом лежала. Проводили они меня, прощались тогда, как в последний раз виделись. А я ж молодой был, глупый, ещё и посмеялся над этим. А сейчас как вспомню, такая боль в сердце.

Цай смотрел только на Алёну и рассказывал только ей, но слушали все. К нашему маленькому кружку подсели ещё трое. Целитель им кивнул.

— А дальше попал я на плантацию, не на самую плохую, кстати. Управляющий там основательный был мужик, зазря никого не шпынял. В общем, три года отгорбатился, а потом сменился глава. И пошло всё по другому руслу. Охранки́ обнаглели, чуть что — плети в ход. Люди роптать начали. А я деньги всё копил и накопил уже почти всю сумму нужную. Лечил своих-то, мне за то кто монетку, кто горбушку, кто финичек. В общем, не бедствовал. И тут скандал вышел, когда фидийца одного до смерти застегали охранки-то. Ну и случился бунт. Страшная ночь была, охранков перебили человек тридцать. А уж фидийцев-то сколько полегло — даже сказать не смогу. А кто в живых остался — сбежали. Да и я вместе с ними. Понятно, что остался бы — так на меня бы новый управляющий этот бунт и повесил, виноватые-то завсегда нужны, а я авторитетом среди своих пользовался. В общем, сбежал я. Так и так, считай, каторжник — хоть уходи, хоть оставайся. А тут люд знакомый. В общем, так я к янгванам и примкнул. Года два уж будет. Пока живой, — грустно улыбнулся Цай в конце.

Я едва успевала за ним записывать. Алёнушка положила тонкую руку целителю на плечо и вздохнула. В сиянии двух лун лица казались восковыми, а черты — нарочито холодными.

— А как стал жить в лагере, то тут уж не осталось выбора-то. Или ты янгван и стоишь против Дома Усалам, или ты каторжник, а вскорости и труп. А я хочу ещё пожить. Может, — он запнулся, — мож, отменят ещё эти вивровы фидии, мож, к семье даже вернусь, в Техрар…

Цай замолчал.

Не хватало костра — ночь быстро отбирала тепло у пустыни, а та забирала его у людей. Без ласкового огня всё казалось мрачным и равнодушным. Света лун хватало, чтобы писать, но глаза всё равно устали от нагрузки, и я с удовольствием их потёрла, когда закончила.

— А я из Триноха, Фахха меня звать, — заговорила вдруг молодая женщина. — Родители уже старенькие, я младшая дочь. У сестёр с братьями песок в мошне вместо золота, помочь некому. Сошлась я с мужчиной, долго мы жили, восемь лет. Он фидию мою платил, я за домом следила и огород вела, шитьём подрабатывала, но Вальх детей хотел, а я всё ходила пустобрюхая. И тут начал он на работе пропадать. Раз задержится, другой. Я если спрошу — он раздражается. То ему не скажи, это не ответь. Ругань у нас пошла на пустом месте. А потом, месяца через четыре, прямо перед обрядовым днём привёл он девицу, сказал, что она на сносях, а мне остаться второй женой предложил — хозяйка-то я хорошая. Я, конечно, не стала унижаться, вернулась в отчий дом, к брату старшему. Он от стола мне не отказал, но фидию… Больно дорого ему фидию было покупать ещё и на меня. Я устроилась швеёй на текстильную фабрику, месяц отработала, да хозяин заплатил вдвое меньше обещанного. Так я поняла, что не скопить мне на фидию. Но работала всё равно как проклятая. Днём в цеху, по вечерам при луне — во дворе. Ночи безлунные и ненавидела, и радовалась им — хоть отоспаться можно. Но как на шее стала змеюка эта покалывать — подсчитала, а не хватает мне.

— Какая змеюка? — удивилась я, сверяясь с записями.

Ни про какую змеюку речи раньше не шло.

— Дык фидия-то, перед тем как прахом осыпаться, покалывает. Месяца два б ещё, я б нужное собрала. Я к брату — у того нет, да он и так кормил и меня, и родителей, словом не попрекнул. Я к сёстрам — дали немного, но самые гроши. Всё одно не хватало мне. Бегала по городу, занимала у ростовщиков. С богачом одним, как шлюха, легла, лишь бы хватило. И собрала. В первый год собрала.

Она горько улыбнулась, зачерпнула пригоршню песка и принялась пересыпать его из одной ладони в другую.

— Как расплачивалась — отдельная история, но смогла. Ночами не спала, от каждого стука вздрагивала — боялась, что стребовать долги пришли. От шитья тошнило уже, но куда деваться — служанке и того меньше платят. К концу года полегче стало. И брату подкинуть деньжат могла, и на фидию отложила, казалось, будто налаживается всё, не зыбнет больше песок под ногами. Я вторую фидию оплатила и вздохнула свободно. Башмаки себе новые купила, ткани и кружева для рубашек. Решила шить те, что получше, для богатеев. Времени-то одинаково уходит, но коли рубашка шёлковая или тонкого батиста, то и навар с неё куда больше. Высыпаться стала, вес набирать. Даже на свидание сходила. С цеха ушла, шила на магазин один в городе, они готовым платьем торгуют. Хорошие люди, никогда не обманывали, да и ткани я через них со скидкой брала. Я уж поверила, что наладилось у меня всё.

Фахха вздохнула и с интересом посмотрела на мои записи.

— И тут