Беглая целительница для дракона - Виктория Серебрянская

осматривала раненных, но уже идущих на поправку солдат, меняя повязки, вливая в ослабленные тела целительную магию и смазывая мазями менее значительные повреждения, Марта сидела в углу, не сводя с меня затравленного взгляда. Кажется, она искала на моем лице признаки скорой расправы, следы слез или отчаяния. Но мне было не до нее. С бывшей камеристкой можно было разобраться и позднее. Никуда она не денется из Кьельберга.

В какой-то момент я поймала взгляд Тильды. Женщина наблюдала за нами обеими, переводя взгляд с Марты на меня, и в ее глазах читалось молчаливое одобрение. Она видела, что я «вернулась с победой», и это окончательно укрепило ее преданное отношение ко мне.

— Марта, — позвала я ровно, закончив обход. Камеристка вздрогнула. — Завтра утром проверишь все запасы бинтов. И не забудь сменить воду в баках. А сейчас иди отдыхать.

— Да, леди Илена, — прошептала та, и в этом «леди» уже не было прежнего вызова, только страх и растерянность.

Я ушла к себе уже глубокой ночью, когда свечи начали оплывать. Закрыв за собой дверь собственной комнаты, не стала зажигать свет. Мне хватало отблесков кем-то заботливо растопленного, но уже догорающего камина. Кое-как умылась, бросив испорченное синее платье на сундук, и забралась под тяжелое одеяло. Метель за окном продолжала бесноваться. Но ее вой уже не пугал. Даже когда слышно было, как ветер бьется о камни крепости в бессильной злобе, как стонут балки перекрытий. Раньше этот звук казался мне угрожающим, предвестником неминуемой беды. Сегодня я слушала его как колыбельную.

Кьельберг был суров, опасен и холоден, но он стал моей крепостью. А человек, который стоял там, на стене, глядя в бездну, сегодня стал моим защитником. Происков маркиза можно было больше не опасаться.

С этой мыслью я провалилась в глубокий, целительный сон.

***

Проснулась я от странного ощущения. И спросонья далеко не сразу поняла, что в комнате царила непривычная тишина: исчез надоедливый, изматывающий вой ветра, который сильно пугал поначалу, и к которому я уже начала привыкать. Тишина в комнате стояла такая густая, что казалась почти осязаемой.

Первое, что я увидела, открыв глаза, это узкий, пронзительный луч света, пробивающийся сквозь щель в тяжелых деревянных ставнях. Он превращал темноту в уютный, фланелевый полумрак. И в нем медленно танцевали пылинки. А это означало, что солнце вышло из-за туч. Значит, метель действительно утихла.

Вылезать из-под тяжелого шерстяного одеяла не хотелось — в комнате было свежо, несмотря на закрытые ставни и тлеющие угли в камине. Но тело, как ни странно, больше не ныло. Резерв магии, вчера вычерпанный до самого дна, сегодня приятно пульсировал где-то в груди, восстановившись больше, чем наполовину. Да и настроение на удивление было хорошим. Словно все страхи и проблемы ушли вместе с непогодой. Я зажмурилась, пытаясь спрятаться от холода под одеялом, но любопытство и жажда действовать пересилили.

Я выбралась из-под одеяла, торопливо натянула на ноги местные комнатные тапочки, больше похожие на войлочные чуни, набросила на плечи теплую шаль и подошла к узкому окну-бойнице. Нахальный солнечный луч просачивался сквозь щель в рассохшемся дереве и слово пытался схватить меня за руку.

Отодвинув тяжелый засов, я чуть-чуть приоткрыла одну створку старой ставни. В лицо тут же ударил сухой, колючий холод, идущий от узкого стекла, но вид того стоил. Я даже на мгновение онемела. Крепость преобразилась. От вчерашнего серого ада не осталось и следа. Небо было пронзительно-синим, глубоким и чистым, а Кьельберг, еще вчера казавшийся мрачным склепом, теперь сверкал, словно вырезанный из цельного куска сахара. Как будто невеста, облаченная в подвенечный наряд. Снег, наметенный за ночь, сверкал так, что больно было смотреть. Лежал тяжелыми, пушистыми шапками на зубцах стен. А в воздухе, абсолютно неподвижном и прозрачном, медленно кружились редкие искры «алмазной пыли». Крепость выглядела чистой, величественной и пугающе безмятежной.

— Ну, с добрым утром, новая жизнь, — пробормотала я себе под нос, распахивая ставни на всю ширь и чувствуя, как губы сами собой расплываются в улыбке, а морозный воздух бодрит лучше любого нашатыря.

Правда, радость омрачилась, стоило мне бросить взгляд на сундук. Мое любимое синее платье, в котором я чувствовала себя наиболее комфортно, теперь напоминало ветошь для мытья полов — бурые пятна крови и грязи, особенно заметные на свету, не оставили ему шанса. А у меня оставались либо совсем легкие наряды, в которых я замерзну через пять минут, либо те, что Илена приберегала для «особых случаев».

Пришлось доставать из шкафа платье глубокого изумрудного цвета из тяжелой шерсти с высокой горловиной и серебристой вышивкой по манжетам. Оно было вызывающе нарядным для крепости и лазарета. И не очень удобным. Но зато было самым теплым из имеющегося. Затянув шнуровку, я критически осмотрела себя в зеркале. Знатная дама, не иначе. На фоне серых стен я выглядела как экзотическая птица, случайно залетевшая в эту каменную клетку. Хихикнула от пришедшего на ум сравнения. И набросила сверху жилетку Стефана — грубую, пахнущую овчиной и дымом. Сочетание получилось диким: изысканная шерсть и солдатский мех, но ничего другого из подходящих теплых вещей у меня не было. А в Кьельберге это был единственный способ не превратиться в ледяную статую по дороге к столу.

По узкой винтовой лестнице спустилась, стараясь не запутаться в пышных юбках. Попутно размышляя о том, что я подозрительно быстро отвыкла от нарядов, в которых приходилось щеголять в Вельдентаре. Внизу, в обеденном зале, уже вовсю гремели посудой. Запах жареного мяса и свежего хлеба, долетавший до лестницы, кружил голову.

Когда я толкнула тяжелую дверь и вошла в зал, там царило небывалое оживление. Победа над ночной стаей пустотников и наступившая ясная погода развязали офицерам языки. Слышался звон столовых приборов, громкий смех и обсуждение того, как удачно «подпалили хвосты» нежити у южных ворот. Солнце, бившее в высокие окна, делало атмосферу почти праздничной.

Но стоило мне сделать всего несколько шагов вглубь зала, как этот гул начал стремительно затихать. Сначала смолкли те, кто сидел ближе к дверям. Капитан Берт, собиравшийся что-то сказать соседу, так и замер с поднятым кубком и приоткрытым ртом. Тишина поползла по столам, как ледяная корка по озеру, пока не достигла самого края, где сидел Райкер.

Десятки мужских взглядов скрестились на мне. В этой тишине шуршание моего подола по каменным плитам казалось оглушительным. Я шла к своему месту за столом и чувствовала, как по залу проносится волна узнавания, смешанная с немым восхищением и... робостью.

Вчера они