Триада - Ульяна Муратова
Янгван ел быстро и не забывал кормить меня. Мясо мне понравилось, а вот хлеб…
Насыщенно-фиолетового цвета, он походил на хлеб, как я на балерину. На вкус он тоже порадовал. Оказался ничуть не хуже кухонной поролоновой губки. Хотя не совсем корректное сравнение. Всё-таки в губке могут присутствовать остатки борща или гуляша, а этот хлеб подобным похвастаться не мог. И даже сильнейший голод был недостаточной приправой.
— Это из хунговой муки, — объяснил Масар.
Я представила, что ответила бы Шура, и улыбнулась. Он принял это за радость слияния с сомнительным хлебобулочным изделием и улыбнулся в ответ. Я отложила половину куска и налегла на мясо.
— Если хочешь, то бери, — щедро предложила я, заметив, что свой кусок он уже умял.
— Ты серьёзно? Хочу, конечно! Это ж хлеб! — с этими словами Масар взялся за него так быстро, словно переживал, что я передумаю.
Но я никогда поролон не жаловала, даже в детстве его не ела, а сейчас уже поздновато начинать. Так что царственно кивнула.
Когда с едой было покончено, Масар вытряхнул крошки наружу, убрал поднос подальше и предвкушающе уставился на меня. Десерт в моём лице суматошно икнул и попытался отползти обратно в Москву. Но янгваны — ребята суровые, раз они способны незаметно стреножить фахорака и поймать гуруха, то одной не очень ловкой попаданке деваться точно некуда.
Ладно, если не можешь предотвратить нежности — возглавь их!
— Ложись головой мне на колени, я тебе сделаю приятно… — томно-испуганно промурлыкала я.
От растерянности он подчинился. Я принялась нежно массировать ему кожу головы и лицо, надеясь, что он расслабится и уснёт. Отличный план, надёжный, как швейцарский сыр. Масар обнял меня обеими руками и тоже принялся наглаживать. Под рубашкой. Щекотно, страшно и волнительно примерно в равных пропорциях.
Пока я размышляла, чем бы его отвлечь, он повалил меня на постель и навис сверху.
— Я только поглажу… — он спустил с талии мои штаны и принялся ласкать живот, которого я всегда жутко стеснялась. — Ты такая мягкая на ощупь, такая женственная…
Я замерла под градом противоречивых ощущений. С одной стороны — он гладил живот. Тот самый живот, который всегда предательски нависал над брюками, выпирал из платьев и скрывал под собой кубики пресса, которые анатомически предполагались, но я их никогда у себя не видела. С другой — Масар делал это вдохновенно и искренне. Так, будто этот самый живот ему нравился. И выглядел янгван при этом… возбуждённым донельзя.
Я на всякий случай посмотрела — нет, всё верно. Возбуждённо гладит живот. Мой. Никакой ошибки.
— Наши женщины сухопарые, высушенные пустыней и солнцем, а ты — пуховая и медовая, — зашептал он мне на ухо и потянулся к моим губам.
Когда-то я читала, что цыганский табор вводит в гипнотическое состояние перегрузкой рецепторов. Мелькание цветов, беспорядочные прикосновения, громкие слова. Люди впадают в ступор и становятся ведомыми. Вот и я сейчас зачарованно наблюдала за чёрными блестящими в свете маленького кристалла глазами, таяла от касаний и млела от слов, которых мне никогда не говорили. Впервые в жизни чувствовала себя желанной. Голова закружилась, страхи перепутались с желаниями. Я поддалась завораживающим губам, ответила на поцелуй.
— Только пообещай, что… что ты не зайдёшь далеко, — я переложила на Масара всю ответственность и почувствовала облегчение.
— Пусть пустыня будет мне свидетелем, — ответил он.
Что я могу сказать? Надо было формулировать точнее!
Масар жадно целовал меня и словно пил нашу близость большими алчными глотками. Я неумело ласкала его в ответ, не понимая, что нужно делать. Он распалялся всё сильнее. Смуглая кожа стала обжигающе горячей, жилистое тело пылало под ладонями. Масар был словно выточен из камня очень дотошным скульптором — жёсткий, рельефный и тяжёлый. Грубые шершавые пальцы скользили по спине и ягодицам, даря острые ощущения.
Когда он потянул меня за руку и требовательно прижал её ладонью к своему паху, я задохнулась от неловкости. Но воспротивиться не смогла.
— Вот так, асали. Приласкай меня… Ещё!
И я ласкала. Сначала медленно и осторожно, потом быстрее. Он направлял и исступлённо повторял:
— Ещё! Ещё!
Масар до боли стиснул меня в объятии и с рыком вжался в моё тело. Его сердце колотилось так громко, что оглушало. Он закрыл глаза и на мгновение замер. Я нежно погладила до черноты загоревшую шею свободной рукой. Веки с густыми ресницами распахнулись. Он полной грудью втянул ставший влажным воздух. Взгляд обрёл осмысленность.
— Моя маленькая сладкая асали… теперь я хочу посмотреть, как ты ласкаешь себя.
От неожиданности я чуть не поперхнулась воздухом.
— Если ты не разрешаешь мне, то хотя бы покажи, как ты делаешь это сама, — он поцеловал меня в шею.
Лицо залило краской. Низ живота скрутило от возбуждения и стыда.
— Когда ты так очаровательно смущаешься, то это заводит ещё сильнее. Но если ты не хочешь, то я помогу…
Масар освободил меня от штанов и стянул рубашку. С наслаждением осмотрел и положил горячую руку на низ живота.
— Решай, асали, ты или я, — лукаво улыбнулся он.
— Я…
Мне казалось, что его глаза пленяли. Опутывали сознание так же, как тонкая сеть охотника обхватывала дичь. Он гладил мои бёдра, подбираясь всё ближе туда, куда я не хотела его пускать. Пылающий взгляд лишал воли. Я заливалась краской стыда, но при этом послушно делала то, что он велел.
Всё ощущалось иначе. Не так, как обычно.
Пикантнее.
Острее.
Ярче.
Удовольствие набегало волнами, не позволяя поймать себя и закончить уже эту сладкую пытку.
— Позволь мне, — Масар нежно прошёлся губами по груди и замер в ожидании разрешения.
Я кивнула, притянув его ближе.
Горячие пальцы обожгли наслаждением. Оно сжалось внутри тугим комком и взорвалось в теле. Раздался довольный смешок.
— Вот видишь, асали. Ничего страшного…
В голове стало пусто и звонко.
— Я хочу ещё, — прошептал севший голос.
Мой голос.
Но разве я могла такое сказать?..
Масар не
