его сестра оказалась друидом. Отец, наверное, — о том, как изменится наша жизнь. Рейн время от времени косился на меня через плечо и качал головой, словно не веря своим глазам. Когда солнце начало клониться к закату, мы остановились на ночлег у небольшого озерца. Развели костёр, разогрели остатки похлёбки. Пленникам тоже дали по ложке — не умирать же им с голоду. Я сидела у огня, обхватив колени, и смотрела, как пламя лижет сухие ветки. Отец подкатился ближе. — Ты как? — спросил он тихо. — Хорошо, — ответила я. — Даже не ожидала, что хорошо. — Дар выплеснулся, — сказал он. — Я такое видел. У друидов на войне так же бывало — в бою из них сила сама шла, без заклинаний. Это пройдёт.— Ты не боишься меня? Отец усмехнулся. — Ты моя дочь. Чего мне бояться? Я горжусь. Я почувствовала, как к горлу подступает комок, и отвернулась к огню. Ночью, когда все уснули — Ивен у костра, Рейн в телеге, отец на своей тележке, — Бриония выбралась из моего платка и села на колено. — Поговорим? — спросила она. — Поговорим, — согласилась я. — Ты использовала сильную сторону дара. Лианы из земли. Это не просто усиление роста — это призыв. Ты позвала растение, которое не было посеяно. Оно пришло из земли по твоему зову. — Я не звала. Оно само. — Конечно, само. Потому что ты испугалась. Сильный испуг — сильный выплеск. Дар сработал на пределе. Но теперь ты знаешь, что так можно. — Это плохо? — Это хорошо, — Бриония покачала головой. — Ты защитила семью. Ты не позволила их убить или ограбить. И теперь они знают, кто ты. И они не испугались. Они обрадовались. Я промолчала. Это правда — они обрадовались. Отец смотрел на меня с гордостью. Ивен — с восторгом. Никто не шарахнулся, никто не назвал ведьмой. Они сказали: «друид». И это слово прозвучало как обещание лучшей жизни. — Что теперь? — спросила я. — Теперь ты вернёшься домой и будешь жить дальше, — сказала Бриония. — Сажать репу, лечить травы, будить петуха. Но ещё — учиться. Твой дар только начал раскрываться. И то, что случилось сегодня, — это лишь первый шаг. — Первый шаг к чему? — К тому, чтобы стать настоящим друидом. Не просто девочкой, которая чувствует землю. А тем, кто с ней говорит. Я подняла голову и посмотрела на небо. Звёзды здесь были чужие, незнакомые — но светили так же ярко, как дома. И где-то там, за лесом, в двух днях пути, нас ждала Ольховка. Наш дом. Наш огород. Наша новая жизнь. — Бриония, — позвала я. — М? — А когда я стану «настоящим друидом», я смогу вырастить живой дом? Фея замерла. Потом медленно повернула голову и посмотрела на меня долгим, странно серьёзным взглядом. — Откуда ты знаешь про живые дома?— Слышала где-то, — я пожала плечами. — Слышала она, — пробормотала Бриония. — Ладно. Да, сможешь. Когда-нибудь. Но сначала научись хотя бы лианы не от страха вызывать, а по желанию. А то напугала всех. И меня заодно. — Ты же вроде бы ничего не боишься. — Я притворяюсь, — сказала Бриония. — А теперь спи. Завтра ещё ехать. Она забралась в мой платок, повозилась там, устраиваясь, и затихла. Я откинулась на мешок с тканью и закрыла глаза. Завтра — снова в дорогу. А послезавтра — дом. И начнётся новая глава. Не просто выживание. А жизнь — с даром, с надеждой, с верой в то, что всё получится. Петух, сидевший в клетке у костра, открыл глаз, посмотрел на меня и тихо кудахтнул. Кажется, он был согласен.
Глава 12.
Дома мы оказались на исходе четвёртого дня, когда солнце уже клонилось к лесу, а воздух стал густым и влажным, пахнущим близким вечером. Телега, поскрипывая починенным колесом, вкатилась в Ольховку, и первыми нас заметили дети. Тим вылетел из калитки с криком «Едут! Едут!», Рута побежала следом, путаясь в длинной рубашке, а Лиска, самая степенная, вышла на дорогу и встала, сложив руки на животе, точь-в-точь как Мора. Мора вышла последней. Она вытирала руки о передник и щурилась от низкого солнца, и по её лицу я видела, как тревога сменяется облегчением: все целы, все вернулись. — Принимайте гостей, — сказал Рейн, натягивая вожжи. — И товар. Разбор покупок устроили прямо во дворе, при свете закатного солнца. Сначала выгрузили инструменты — лопату, серп, мотыгу. Мора потрогала лезвие лопаты пальцем и уважительно покачала головой. Потом пошли горшки, соль, гвозди, новая сеть для рыбы. А потом я достала ткань. Это был простой серый лён — некрашеный, но добротный, плотный на ощупь, с ровным переплетением нитей. Я развернула отрезы и разложила их на чистой мешковине. Четыре медяка за три отреза — целое богатство. — Это на рубахи, — сказала я. — Тебе, Мора. Ивену. И мне. — А мне? — тут же спросил Тим. — Тебе пока из старой перешьём, — ответила я. — Ты растёшь быстро. А вот это... — я достала из свёртка шерстяную безрукавку для отца, тёплую, тёмно-коричневую, с простой застёжкой на костяную пуговицу. — Это тебе, отец. Чтоб спина не мёрзла. Отец взял безрукавку в руки, провёл ладонью по шерсти и ничего не сказал. Но я видела, как дрогнул уголок его рта. Потом я развернула шаль — синюю, с вышитыми по краю белыми цветами. Мора ахнула, прижала шаль к груди и вдруг заплакала. Тихо, беззвучно, просто слёзы потекли по щекам.— Это ж серебра стоит, — прошептала она. — Два медяка, — сказала я. — Врёшь. — Честное слово. Я не торговалась, так что, может, переплатила. Но она твоя. Мора закуталась в шаль и долго сидела так, гладя вышивку кончиками пальцев. Синяя шаль на сером платье выглядела как клочок неба, упавший на пасмурную землю. На следующий день я вышла в огород. Он встретил меня зеленью — репа налилась, горох оплёл плетень, лук стоял ровными рядами. Но вместе с культурными растениями, как всегда, лезли сорняки. Я наклонилась, чтобы выдернуть мокрицу, и вдруг заметила странное: сорняки были чахлые. Те, что росли ближе к центру грядок, желтели и сохли, словно им не хватало сил пробиться. А культурные растения, наоборот, стояли крепкие, зелёные, лоснящиеся. — Бриония,
