Обреченные души - Жаклин Уайт
Музыка стихла, когда я подошла к алтарю. В зале воцарилась абсолютная тишина, пока я стояла перед королем Валеном, опустив глаза и рассматривая мелкие детали его наряда. Серебряную нить, образующую узоры слишком сложные, чтобы быть просто декоративными, то, как его корона казалась достаточно острой, чтобы порезать. Я стояла достаточно близко, чтобы заметить: его запах изменился по сравнению со вчерашним вечером. Никаких духов или масел, а что-то более землистое, стихийное. Как почва после дождя, как ржавеющий металл, как нечто древнее, извлеченное на свет после столетий погребения.
Верховный жрец Варета переступил с ноги на ногу, его руки дрожали, когда он прочистил горло. Старый жрец Эйдир, последователь Богинь-Близнецов, служил королевской семье еще до моего рождения. Он благословил меня во младенчестве, несмотря на скандальность моего появления на свет, и учил меня молитвам, когда никто другой не желал замечать моего существования.
Но сегодня привычного утешения от его присутствия не было. Его глаза нервно бегали между Валеном и собравшимися ноктарскими воинами, а в его обычно уверенной позе сквозила нерешительность.
Я выросла на клятвах, которые он должен был произнести, видела бесчисленные союзы, скрепленные этими словами. И все же, стоя у этого алтаря, я чувствовала: что-то было не так.
— Мы собрались перед очами богов и людей, — нараспев произнес отец Эйдир, — чтобы связать эти две души, эти две родословные, эти два королевства.
Души? Родословные? Странный выбор слов для варетской церемонии, которая обычно подчеркивала союз сердец и умов. Я взглянула на Валена, но выражение его лица оставалось выражением вежливого внимания к жрецу, никак не выдавая того, что он заметил отклонение.
Я хотела сделать шаг назад, потребовать объяснений, но рука Валена внезапно сжала мою с удивительной нежностью. Его кожа была горячей, слишком горячей, как будто под ней горела лихорадка. Этот контраст с его холодным поведением пустил странную дрожь вверх по моей руке.
— Кровь взывает к крови, — продолжил отец Эйдир, и его голос слегка дрогнул, — как сила взывает к силе.
И тут я это почувствовала. Едва уловимую перемену в воздухе, похожую на перепад давления перед грозой. Пламя свечей по всему залу дрогнуло в унисон, хотя никакой сквозняк не тревожил тяжелые гобелены. Я посмотрела на гостей, но никто, казалось, не заметил ничего необычного. Но я знала… с этой церемонией что-то было не так.
Глаза Валена встретились с моими, и я увидела в них знание. Он, по крайней мере, ожидал этого, возможно, даже сам это подстроил. Уголок его рта приподнялся в едва заметном намеке на улыбку, когда отец Эйдир достал церемониальный шнур — отрезок переплетенных красных и золотых нитей, символизирующий союз наших домов.
— Как было заведено с первого союза, предписанного первозданными богами, — продолжил жрец, и его голос теперь звучал тверже, словно он читал слова, которые ему велели выучить наизусть, — так будет и с этим союзом. Через добровольно отданную кровь, через добровольно разделенную силу.
Его руки тряслись, когда он начал обматывать шнур вокруг наших соединенных запястий, связывая нас вместе по древней традиции Варета.
— В присутствии этих свидетелей, — сказал отец Эйдир, — я прошу обе стороны произнести свои клятвы. Будучи произнесенными, они никогда не будут нарушены.
— Я, Вален из Ноктара, беру Мирей из Варета в свои королевы и супруги. Кровью я заявляю на нее права. Волей я связываю ее. Клятвой я удерживаю ее.
Среди варетской знати прокатился ропот. Это не были традиционные слова о любви и безопасности. Они были изменены совсем немного, и я почувствовала, как у меня участился пульс, пока я пыталась сохранить лицо бесстрастным. Я знала об обмене кровью, но это заявление прав кровью, это связывание волей… это было нечто совершенно иное.
Отец Эйдир повернулся ко мне, и в его глазах читалась мольба. О чем, я не могла сказать. Отказаться? Сбежать? Для того и другого было слишком поздно.
Я повторила слова, как и требовалось, изменив их так, чтобы они соответствовали клятвам Валена; мой голос звучал ровно.
— Я, Мирей из Варета, беру Валена из Ноктара в свои короли и мужья. Кровью мы связаны. Волей мы едины. Клятвой мы вечны.
В тот момент, когда я произнесла последнюю клятву, что-то в воздухе изменилось. Свечи неистово замерцали, пламя ближайшей к Валену свечи на мгновение потемнело, прежде чем разгореться снова, приобретя более яркий оранжевый оттенок. По моему позвоночнику пробежал холодок, но когда я повернулась и посмотрела на него, он лишь ухмыльнулся.
Отец Эйдир достал церемониальный нож. Не серебряный клинок, традиционно используемый на варетских свадьбах для символического разрезания связующих шнуров, а нечто более древнее, более темное. Его рукоять была из черного железа, скрученная в формы, от которых болели глаза, если пытаться за ними проследить, его лезвие было изогнутым и блестело кромкой, которая казалась невероятно острой.
— Обмен кровью, — объявил отец Эйдир голосом чуть громче шепота, — чтобы скрепить союз по традиции Ноктара.
Вален взял нож, обращаясь с ним с небрежной фамильярностью человека, привыкшего к клинкам. Без колебаний он провел им по своей ладони — точный, контролируемый порез, который почти мгновенно наполнился темной кровью. Затем он протянул нож мне, рукоятью вперед.
Я взяла его, стараясь не показать, как сильно хочет дрожать моя рука. Рукоять была холодной на ощупь, неестественно холодной, как будто она лежала в сугробе, а не в теплом зале. Лезвие, казалось, гудело от предвкушения, когда я поднесла его к своей ладони.
Я готовила себя к этому моменту, убеждала себя, что это не более чем варварский символизм, пережиток кровавой истории Ноктара. И все же, когда я провела лезвием по коже, наблюдая, как моя собственная кровь поднимается ему навстречу, я не могла подавить чувство, что отдаю нечто гораздо более ценное, чем несколько капель крови.
Вален взял мою кровоточащую руку в свою и прижал наши раны друг к другу.
В то мгновение, когда наша кровь смешалась, по моей руке и через грудь прошел разряд, ощущение, похожее на молнию, ищущую землю. Края моего зрения размылись, и на один удар сердца огромный зал, казалось, исчез, оставив только Валена и меня стоять на краю обрыва. Его зрачки были расширены, эти полные губы слегка приоткрылись — единственное свидетельство того, что он тоже чувствовал это странное причастие. На долю секунды мне показалось, что я увидела, как в глубине его радужек расплывается багрянец, но видение исчезло прежде, чем я успела в
