Проклятие рода Прутяну - Лизавета Мягчило
– «Врага, сеющего их, есть дьявол; жатва – конец века; жнецы – ангелы…» Тсера? Тсе…
Ее поглотила темнота, кожу головы обожгло болью.
И в темноте она снова видела. Разве так выглядят сны? Перекатываются под пальцами, словно деревянные бусины четок. Они обжигают серебром креста, запирают дыхание монетами на языке.
Слишком долго ждала. Истома, слабость, искрящаяся, ворочающаяся в голове боль. Словно алые угли запихали в голову и вертят кочергой. Боль. Боль. Боль. Она чует чужое сердцебиение, затаившись в тенях, ждет.
История всегда повторяется. Круг за кругом. Господь давно отвернулся от своих детей, они ему безразличны. Теперь все будет иначе. Язык почти не ворочается, но в голове ее имя такое четкое, такое правильное. Кровь. Плоть.
Рядом.
Тсе-е-р-ра…
Рука Дечебала всегда была тяжелой, а когда он был испуган – вдвойне. Пощечина выбила искры из глаз, Тсера попыталась открыть глаза, и ее едва не вышвырнуло из тела второй оплеухой. Плотно зажмурившись, она дернулась в сторону, вытянула вперед ладони с растопыренными пальцами, ошалело мотая из стороны в сторону головой.
– Не бей, Дечебал, не бей! Стой, ты сейчас устроишь мне сотрясение.
Оплеухи прекратились, звон в ушах – нет. Нерешительно приоткрыв один глаз, она уставилась на замершего над ней брата. Убедившись, что сестра действительно пришла в себя, он с возмущенным облегчением всплеснул руками, затем подскочил на ноги, протягивая ей ладонь.
– Ей-богу, Тсера, твоя чувствительность меня убивает. Сначала пугаешься бабок, потом теряешь сознание от росписи и икон? Я понимаю, что мужчинам нравятся хрупкие девушки, но это уже перебор, у меня до сих пор селезенка трясется!
Принимая руку Дечебала, старшая Копош со стоном поднялась, растерла ушибленный копчик и коснулась взъерошенных волос. Взгляд тут же упал на приличный рыжий клок, лежащий на полу. Брат невозмутимо задвинул его краем носка под кресло, сцепил руки в замок за спиной.
– Ты могла упасть лицом об угол, я не успевал поймать.
– Какой угол, Деч? Кругом только кресла, на полу ковер…
– Ну извини, что я попытался спасти свою старшую сестру, больше не буду. – Бессовестный широко осклабился. Видно было, что чувства вины он совсем не испытывает. От разговора их отвлек короткий сигнал сообщения, пришедший на мобильник Дечебала. Тот наклонился к креслу и поднял телефон, притаившийся у резной ножки. Похоже, в попытке поймать сестру он зашвырнул его куда пришлось.
Карие глаза пробежались по строчкам, и Дечебал озадаченно поскреб короткими ногтями щеку, сморщил нос.
– Знаешь, Тсера, тебе очень не понравится то, что я скажу.
– Тебя исключили из новой школы? Постояльцы сожгли наш дом?
Рассеянно мазнув взглядом мимо перечитывающего сообщение брата, Тсера трусливо поджала пальцы ног, сделала шаг поближе к фреске. Было в ней что-то неправильное, она кожей чувствовала. Подушечки пальцев заскользили по прокрашенным выбоинам букв. Дечебала она слушала вполуха.
– Нет, я не буду пытаться выплыть из этого в одиночку, я не хочу быть участником показательной казни.
– Дечебал, что произошло? – Скосив на него взгляд, Копош заметила, что он гневно строчит ответ и совсем ее не слушает. Рассеянно отмахнувшись от сестры, он вяло направился к лестнице и начал подъем, не отрываясь от мобильника. Хлопнула дверь в библиотеку. – Обожаю наши полные, а главное, искренние и теплые диалоги.
Иронично усмехнувшись, Тсера вновь провела пальцами по чуть выступающей букве «д», и свет тревожно замигал. Стоило отдернуть руку, он потух вовсе. Не сводя взгляда с надписи, Копош полезла в карман за сотовым, но вдруг замерла. Та самая буква светилась по периферии тонкой желтой нитью. Ее свет мерцал точно так же, как только что мигал в библиотеке. Через мгновение буква потухла, зато свет появился в комнате.
Тсера упала на колени у надписи. Сколько бы она ни терла, ни пыталась нажать – надпись оставалась неподвижна. Но она была совершенно уверена, что за фреской есть проход. Она видела свет.
В ход пошли библейские книги: Тсера вертела каждую, снимала с полки, нажимала на дерево стеллажа, пытаясь сдвинуть с места. И когда она почти сдалась, взгляд упал на крест, висящий над фреской. Сосредоточенно пыхтя, Копош потянула к нему кресло.
Тяжелый, инкрустированный алым рубином, напоминающим каплю крови, он выглядел угрожающе и внушительно, как и рисунок под ним.
Дрожащие пальцы несмело коснулись серебра. И фреска под нею пришла в движение, застонала. Отъехал тяжелый кусок стены, открывая мерцающий коридор. Пахнуло застоявшимся затхлым воздухом и сыростью. Не будь под ней кресла, Тсера шлепнулась бы на пол. Скользнув по мягкой бархатной спинке ягодицами, она упала на подушки и вцепилась в подлокотники. Коридор впереди казался обыкновенным – никаких фресок, крестов или камней. Пять плохо освещенных метров до обычной двери. Тсера сделала первые шаги.
Застонали, заголосили дверные петли, когда она повернула ручку и толкнула от себя тяжелую дверь.
Этот коридор отличался, в нерешительности она замялась на пороге. Во что же верила их семья, почему и для чего существовало это место? Каждый свободный метр был закрыт крестами. Большие и маленькие, богато отделанные и совсем бедняцкие, с потемневшим серебром низкой пробы… И ее тянуло вперед волоком, ноги сами несли через все распятия, с которых на нее осуждающе взирал Господь.
Тсе-е-р-ра.
Она вышла в широкую комнату, свет холодных дневных ламп ослепил, заставил прикрыть ладонью глаза. А когда перед зрачками перестали плясать белоснежные пятна, она тревожно закусила губу. В ушах появился знакомый гул. Не хватало и здесь упасть в обморок.
Комната напоминала дурную шутку, чулан, в котором мама прячет от прозорливых детишек украшения к Хэллоуину. У противоположной стены стоял широкий стеллаж с книгами. Корешки были отделаны железными вставками, к которым припаяли цепи, вбитые в широкую столешницу. Заляпанное чернилами перо небрежно валялось на самом краю, чернила давно засохли рядом с опрокинутой чернильницей.
Но самым странным и настораживающим было не это. Даже не углубления в стенах, из которых на нее взирали десятки голых коричневых черепов, припорошенных огромным слоем пыли. Взгляд Тсеры намертво прикипел к распахнутому гробу в центре комнаты.
Шаг. Еще один. Весь мир был как в тумане, сердце пульсировало на кончике языка. Тсера так плотно сжимала зубы, что чувствовала соленый привкус крови.
Шаг, шаг. Она уже не дышала, весь воздух перегорел, осталось кровавое крошево – втяни ноздрями, разрезало бы легкие, оставило располосованной у изножья странного гроба.
И чем ближе она подходила, тем больше ее тянуло вперед. Она видела.
Иссохшее тело, прижимающее к впалым ребрам огромный крест. Тяжелая
