Пышная Света #звездаРунета - Лена Харт
— Клим, может, всё-таки вытащим его? — спрашиваю неуверенно. — Он, конечно, идиот, но не до такой же степени…
Клим останавливается и с нечитаемым выражением лица смотрит на жалкую фигуру в бочке.
— Ладно, — неожиданно соглашается он. Подходит к бочке, наклоняется и заглядывает внутрь. — Слышь, ты, контент. Хочешь выбраться?
— Да! — с надеждой пищит Стас.
— Тогда слушай сюда. Запомни три вещи. Первое: Свету ты больше не трогаешь. Ни в реале, ни в сети. Второе: передашь своему дружку Лощёному, что если он ещё раз вякнет в её сторону, я лично приеду в вашу Москву и объясню ему основы агрономии на примере его белоснежных зубов. Третье: сейчас я тебя вытащу, и вы убираетесь отсюда так быстро, чтобы только пыль столбом стояла. Понял?
— Понял! Всё понял! — Стас торопливо мотает головой, разбрызгивая воду.
Клим с лёгкостью, будто поднимает мешок с картошкой, опрокидывает бочку набок. Оттуда, вместе с потоком мутной воды, тиной и парой изумлённых лягушек, вываливается мокрое, грязное и совершенно раздавленное тело моего бывшего коллеги. Он лежит на земле, кашляет и пытается отлепить от щеки присосавшуюся пиявку.
— Бегом, — коротко бросает Клим.
Стас, не веря своему счастью, вскакивает и, прихрамывая, не разбирая дороги, несётся к застрявшему BMW. Там уже вовсю суетятся остальные члены «спасательной экспедиции».
Мы стоим и молча наблюдаем, как они пытаются вытолкать машину. Она рычит, буксует, забрызгивая их остатками грязи и самоуважения, но с места не двигается.
— Бесполезно, — констатирует Клим. — Тут только Михалыч поможет.
Он смотрит на меня, и я вижу в его глазах немой вопрос.
— За деньги, — говорю твёрдо, ощущая, как просыпается мой внутренний менеджер. — За моральный ущерб в том числе.
— Пять тысяч наличными. И пусть скажут спасибо, что не десять.
Климентий подходит к ним. Начинаются короткие, деловые переговоры, в которых аргументы Клима, подкреплённые его внушительной фигурой и следами праведного гнева на лице, убеждают лучше любых презентаций. Через минуту Лерочка, шмыгая носом, отсчитывает из своего тонкого кошелька помятые купюры.
Дальнейшие события разворачиваются как чистый деревенский экшен, когда Клим приезжает на Михалыче и цепляет трос к злополучному джипу. Один мощный рывок трактора превращает чёрную машину в провинившегося щенка на поводке, который вылетает из грязевого плена с таким жалким видом, что даже козы Зинаиды Павловны перестают жевать и смотрят с сочувствием.
Незваные гости уезжают без единого слова прощания, просто давят на газ и растворяются за поворотом, оставляя после себя лишь запах выхлопных газов и моё глубокое чувство удовлетворения от справедливости по-деревенски.
Когда последняя машина скрывается за поворотом, деревня погружается в первозданную тишину. Мы остаёмся стоять посреди дороги. Я, он и его зелёный трактор.
— Ну вот, — говорю, чтобы нарушить молчание. — Теперь у тебя есть пять тысяч и испорченная репутация в Москве.
Клим подходит ко мне, протягивая те самые деньги.
— Это твои.
— Наши, — поправляю. — Ты же их вытаскивал.
— Я вытаскивал их из твоей жизни. Это другое.
Он берёт мою ладонь и вкладывает в неё купюры. Его пальцы снова касаются моих, и по телу разливается уже знакомое тепло.
— А теперь пошли. У меня правда молоко стынет.
И мы идём по пустой деревенской улице, а когда проходим мимо дома бабы Зины, калитка ожидаемо скрипит, словно подаёт сигнал старушке, которая стоит у забора и делает вид, что внимательно осматривает куст смородины.
— Ишь, голубки, — ворчит она нам вслед, но в голосе нет яда, только удовлетворение. — Доворковались. Ну, гляди, Климка, Валина внучка — девка видная, но с гонором. Кашу с ней сваришь, да не простую...
Клим только крепче сжимает мою руку.
Мы идём к его дому, к его крепкому забору и аккуратному двору. Он останавливается у калитки, поворачивается ко мне. Вечернее солнце пробивается сквозь тучи, золотя его чёрные волосы и делая тени на скуластом лице ещё глубже.
Он смотрит на меня долго, серьёзно, а потом произносит тихо:
— Ну, заходи, городская. Будь как дома.
И открывает передо мной калитку.
Эпилог. Шесть месяцев спустя
Солнце садится за верхушки берёз, окрашивая небо в нежно-розовые и персиковые тона. Я сижу на крыльце дома.
В руках у меня ноутбук. На экране — не графики и отчёты, а черновик моей первой книги «#ПышнаяСвета: Перезагрузка». Издательство само нашло меня после того, как мой блог о жизни в деревне набрал сто тысяч подписчиков. Я пишу о том, как училась доить козу, воевала с петухом, пекла свой первый кривой, как турецкая сабля, хлеб и влюблялась в хмурого фермера, который пахнет грозой и надёжностью.
Клим подходит сзади и молча ставит рядом со мной огромную кружку с чаем. От него пахнет свежескошенной травой и домом. Он садится рядом, на ступеньку, и мы молча смотрим на закат. За эти полгода мы научились понимать друг друга без слов.
— Закончила? — спрашивает, указывая на ноутбук.
— Почти. Остался эпилог.
— И о чём он?
— О том, что счастье — это не количество подписчиков в сети, а когда сидишь на крыльце с любимым человеком и пьёшь чай, пока где-то в Москве кто-то давится смузи из спирулины.
Он фыркает и качает головой.
— Городская…
В его голосе больше нет иронии. Только нежность.
Клим долго молчит, а потом достаёт из кармана своей фланелевой рубашки маленькую бархатную коробочку. Моё дыхание обрывается на полувдохе, а в груди начинает биться целый оркестр ударных.
— Свет, — начинает, и голос его становится непривычно серьёзным. — Я в этих делах не силён. И говорить красиво не умею. Я знаю только про землю, про урожай и про то, что если хочешь, чтобы выросло что-то стоящее, нужно заботиться и вкладывать душу.
Он открывает коробочку. Внутри — не бриллиант. Там простое, тоненькое колечко, сплетённое из двух золотых веточек, похожих на колосья пшеницы.
— Я не знаю, что будет завтра. Может, засуха, а может, град побьёт весь урожай. Жизнь — она такая, но я знаю одно. Я хочу, чтобы ты была рядом всегда. В любую погоду.
Клим смотрит на меня, и в его глазах — вся любовь и вся надёжность этого мира.
— Ты выйдешь за меня, Света? Станешь моей… женой?
Смех прорывается сквозь подступившие слёзы.
— Клим… Конечно, да!
Он надевает мне кольцо на палец, и оно садится идеально. Бросаюсь ему на шею, и мы целуемся — долго, отчаянно и счастливо, под удивлённое мычание коровы Зорьки и одобрительное кукареканье Прохора, который, кажется, наконец-то признал во мне
