Пламя ада - Кармен Мола
Боль в груди стала для Леонор наказанием за то, что она убила невинного человека. Она едва могла дышать, но все же пробиралась вперед, ближе к арене. Повозки остановились, и солдаты, толкая заключенных в спину, повели их к стене, приказали встать на колени. Появился священник.
Все шестеро осужденных были в синей армейской форме, как и солдаты, которые должны были их казнить. Только один был в гражданской одежде – в грязной коричневой куртке, о которой Леонор почему-то подумала, что Мауро такую бы не надел. Какая-то женщина оттолкнула ее в сторону, стремясь занять место в первом ряду. Солдаты удерживали публику на расстоянии. Двое зевак забрались на дерево, чтобы лучше видеть происходящее. Их волнение в ожидании начала действа странным образом напоминало Леонор оживление, охватывавшее зрителей варьете за несколько секунд до того, как поднимется занавес.
Но происходившее не было игрой. Осужденные стояли на коленях перед палачами. Несколько подвыпивших зевак не поделили место впереди, начали пихаться, сцепились и, не устояв на ногах, покатились по земле, оставляя после себя облако перегара. Место, за которое они дрались, освободилось, и Леонор смогла подойти ближе. Солдаты уже приготовились стрелять, когда единственный гражданский осужденный поднял голову, чтобы посмотреть в глаза тем, кто собирался его убить. Чувство облегчения, охватившее Леонор от того, что это оказался не Мауро, тут же сменилось стыдом. Внезапно она поняла, что спешила на площадь не для того, чтобы признаться в преступлении. Ей лишь хотелось убедиться, что среди тех, кого приговорили к смерти, нет Мауро. Теперь боль в ребрах показалась ей предупреждением: не признавайся в содеянном только для того, чтобы спасти другого человека. Не делай этого! Следуй своим путем, и все еще может сложиться удачно. Утешительная и в то же время ужасная мысль. Как Леонор могла радоваться, что этот человек стоит здесь на коленях в ожидании смерти? Осужденный, словно почувствовав смятение Леонор, взглянул на нее и улыбнулся. Она улыбнулась в ответ – это все, что она могла для него сделать: быть с ним, пусть и оставаясь на расстоянии и поддерживая одним только взглядом.
Прогремел выстрел, а за ним наступила тишина, в которой слышался глухой звук падающих на землю тел. Под ними тут же стала растекаться кровь – красная и неудержимая.
Все умолкли, будто им только что показали невероятный, небывалый фокус.
Леонор пошла прочь, чувствуя вину и отвращение. Она не желала иметь ничего общего с таким Мадридом, с людьми, которые с восторгом наблюдают за расстрелом, а потом с не меньшим восторгом аплодируют в театре. Она хотела уйти, спрятаться, вернуться в мир варьете, быть сурипантой.
– Извините, – сказала она, когда случайно задела полицейского.
– Надеюсь, среди казненных не было ваших знакомых, – ответил он.
Леонор не понравилось выражение его лица. На правой щеке у него растеклось багровое, похожее на лужицу родимое пятно. Полицейский окинул ее взглядом. Так смотрели мужчины, которые не видели разницы между танцовщицами и проститутками.
Будто прицениваясь к куску мяса.
7
Мауро не сел на поезд, идущий во Францию. Он всегда мечтал побывать в Париже, но уже после того, как станет врачом. Сейчас ему все это представлялось чем-то далеким и чужим. Разве мог он уехать так далеко от Мадрида? Но и оставаться в городе было опрометчиво. В случае ареста Мауро ожидало суровое наказание.
Единственным местом, где он мог бы переждать смутное время в относительной безопасности, была его родная деревня Суточао. Добираться туда пришлось долго. Сперва в повозке с зерном: тот же человек, который ждал его с униформой контролера на Северном вокзале, помог ему с попутчиком. Из-за нынешнего неурожая ехать, зарывшись в мешки с пшеницей и овсом, было опасно. К патрулям на всех дорогах, ведущих из Мадрида, присоединялись аграрные инспекторы.
Тем не менее до Вильяльпандо в провинции Самора они добрались без происшествий. Там попутчики разошлись. Мауро переночевал в деревне – его приютил Лоренцо Кальдерон, друг Рикардо Муньиса. Ночь не принесла спокойствия: во сне Мауро возвращался к Леонор, ему слышался ее певучий голос, и желание быть с ней, отдаться мадридской беззаботной ночи, вместе смеяться и веселиться овладевало им. Проснулся Мауро в замешательстве: чем его приворожила Леонор на чердаке у Бенито? Все, что было главным в его жизни – революция, Прим, свобода и восстание, – вдруг отошло на второй план.
«Воля – жизни всей основа / Для меня. И потому / Не расстанусь с ней я снова, / Даже если и умру», – напевал он, проезжая по дорогам провинции Леон. Неужели Леонор отняла у него волю, свободу? Ну и пусть, Мауро понял, что не тоскует по прежней свободе. Теперь для него быть свободным означало быть с ней.
Мауро было мучительно чувствовать себя беглецом, и он рискнул отказаться от своего одиночества. Отыскал в Асторге почтовую станцию и оттуда в экипаже, в компании священника и изысканно одетой дамы добрался до Верина. Он представился врачом и, когда дама поведала о своих приливах и проблемах с пищеварением, даже позволил себе дать ей совет: немного настойки гибискуса, несколько капель лаванды…
Вести о последствиях «сержантады» настигли его, подобно листьям, принесенным ветром: он узнал о расстрелах, об отставке правительства О'Доннелла, о повторном назначении Нарваэса, который стремился не к ослаблению противостояния, а к подавлению протестов. Новости печатали только в правительственной «Мадридской газете» и после строгой цензуры. Надо полагать, масштаб репрессий был огромен, и Мауро вдруг подумал о Бенито, о том, как боялась Мария, что его участие в восстании принесет им обоим неприятности, и решил, что настало время зализывать раны в ожидании нового шанса.
Июнь закончился, наступал сезон вишни. Мауро приближался к своей окутанной дымкой деревне. Она находилась на границе с Португалией и на протяжении веков не раз переходила из рук в руки. Контрабанда, плотничество, земледелие, садоводство – вот и все занятия, позволявшие людям здесь выживать. Бедность липнет к земле, как плесень к стенам.
Дом его семьи находился у въезда в деревню, недалеко от кладбища Носа-сеньора-дос-Ремедиос. Небольшой огород и каменный домишко, на первом этаже которого находился хлев, а края шиферной крыши подпирали
