Друг семьи - Дин Кунц

по преданию, питались боги классической мифологии, я уверена, что и она покажется мне хуже орехово-вишнёвого пирога шефа, увенчанного шариком ванильного мороженого. И далеко не в первый раз я испытала благодарность за то, что, придя когда-то давно к своему нынешнему весу, больше никогда не прибавляла и не теряла ни фунта, сколько бы ни ела или, напротив, как мало бы ни ела. За все годы я задумывалась об этой странной особенности едва ли больше, чем о том, что просто дышу. Точно так же, поскольку я ни разу не болела и не испытала даже простейшей простуды, заботы о здоровье меня не тревожили. Из-за чудовищных уродств, сделавших меня звездой ярмарочных диковин, я никогда не выйду замуж и не рожу детей, никогда не смогу избрать себе обычную профессию и не надену купальник, чтобы провести день на пляже, — а потому я и не трачу времени на фантазии о будущем и на сожаления о том, чего мне не дано. Отрезав себе второй, уже меньший кусок пирога, я с некоторым удивлением поняла, что мои ограничения и отсутствие выбора — одна из причин, по которым я могу настолько очистить разум, что, погрузившись в роман, переживаю его так, словно персонажи и события в нём реальны, и удерживаю всё это в памяти. Я была не готова поверить, что пирог, сколь бы восхитителен он ни был, способен пробудить во мне столь глубокое самопонимание, которого я только что достигла; значит, дело было в шефе Латтуаде и в нашем разговоре.

К тому времени, как я доела вторую порцию и убрала за собой, в отличие от того разбойного пинкертоновца, нынешняя драма в «Брэме» стала казаться мне чем-то вроде сцены из более зловещей прозы Роберта Льюиса Стивенсона или Уилки Коллинза. С непривычным для меня в этом доме беспокойством я выключила свет на кухне, прошла через тёмную буфетную и пересекла столовую, залитую бледнейшим лунным светом, падавшим из высоких окон. Выйдя в длинный главный коридор, освещённый бра, которые я прежде приглушила, я подумала о доме по имени Мэндерли из нового романа Дафны дю Морье. Мэндерли был величественным, но тонко зловещим домом — главным образом из-за исполненной мрачного значения миссис Дэнверс, которая была ещё и хранительницей секретов. В «Брэме» у нас не было никого со столь злой душой, как у неё, и не водилось здесь никаких гибельных тайн, способных привести к огненному финалу. И всё же, пока я проходила мимо тёмных комнат и ещё более тёмных комнат, лежащих за теми, что были ближе, красота и великолепие «Брэма» казались mise en scene светлой фантазии, уже подошедшей к концу, — и теперь оставалось лишь поднять занавес или запустить камеры для новой, страшной истории.

В холле, когда я подошла к главной лестнице, мне послышался приглушённый голос — настолько невнятный, что я не могла разобрать ни слова. Я остановилась, прислушалась, но не сумела понять, откуда он доносится. Из библиотеки? Из главной гостиной? Из глубины коридора, по которому я только что шла? Он мог даже спускаться шёпотом со второго этажа по лестничному пролёту. Сначала я была уверена, что слышу именно голос и что тот, кто говорит, раздражён, если не зол, но затем стала сомневаться: а вдруг это был не человек, а колеблющаяся вибрация воздуховода, связанная с системой кондиционирования? Звук внезапно смолк, и я подождала, но шёпот больше не возобновился.

Романы всех жанров и любой степени притязательности завлекают читателя тем или иным уровнем напряжения. Если человек, как я, провёл в художественной литературе больше часов, чем вне её, и если прочитанное его сформировало, то неизбежно наступают моменты, когда вы оказываетесь в ситуации, напоминающей сцены из множества знакомых вам книг, и тогда склонны действовать так, как действовали персонажи в этих историях. Когда я продолжила путь к лестнице, где-то раздалось щёлк-щёлк-щёлк — словно по полу бросили горсть палочек микадо. Потом — тишина. Присутствуя при угрозах Капитана, оставаясь теперь в одиночестве на нижнем этаже особняка, двигаясь сквозь едва освещённые или вовсе тёмные пространства, где каждая густая тень могла оказаться чем-то большим, чем кажется, а все остальные спали наверху, героиня в моём положении обычно прибегала бы к одной из двух реакций. Либо вскрикнула бы от такого внезапного жутковатого звука и разбудила всех. Либо, если бы относилась к числу бойких, но не безрассудных особ, стремящихся сохранить достоинство, бросилась бы вверх по лестнице, вернулась в свою комнату, закрыла дверь, заперла её и убедила бы себя, что слышала всего лишь мышей за деревянной обшивкой стены. Я перепрыгивала через две ступени.

Верхний этаж имел планировку в виде буквы I: один длинный коридор пересекался более короткими проходами на обоих концах. Мои комнаты находились в коротком коридоре западного крыла. Персидская ковровая дорожка приглушала шаги. Я спешила, но не бежала, и знала достаточно, чтобы не оглядываться, проверяя, не преследует ли меня кто-нибудь. Несмотря на сильно приглушённые бра, когда я дошла до конца главного коридора и повернула налево, я увидела в полумраке фигуру.

Меня пригвоздил яркий луч. Гарри шёпотом произнёс моё имя, выключил фонарь Eveready и быстро подошёл ко мне. Хотя внезапный свет на миг лишил меня зрения, я всё же успела заметить, что фонарь он держит в левой руке, а пистолет — в правой. Пистолет был его. Он владел им мастерски. Изучение истории в последние годы научило его многому — не в последнюю очередь тому, что человечество повторяет худшие ошибки прежних поколений и что всякая свободная, процветающая цивилизация рано или поздно будет разрушена той малой долей людей, которые не находят удовлетворения ни в чём, кроме злобы. Их бесконечные жалобы в конце концов перерастают в истерическое насилие, сначала наносящее в основном символический ущерб, но именно это вдохновляет самых мерзких громил на жестокие нападения, потом на убийства, а затем и на массовые убийства. Вскоре цивилизация растворяется в войне; верх берут жестокие. Именно так Гарри доказывал родителям, почему оружие должны иметь не только они, но и он — для защиты семьи и дома. Ему было всего семнадцать, но, когда Лоретта начала возить его в тир, чтобы он заслужил право хранить в своей комнате пистолет под замком, он проявил ответственность не меньшую, чем любой взрослый.

— Пистолет? Что случилось? — прошептала я.

Мы стояли на пересечении западного и главного коридоров. Он непрерывно обводил взглядом оба.

— Я слышал, как кто-то разговаривает в кабинете папы.

Этот домашний кабинет находился прямо под